Но он, вообще-то говоря, может и неожиданный номер выкинуть. Например, спасаясь от обвинений, начать истово каяться перед Ингой, объясняя свои ошибки простым недомыслием, взрывом эмоций, спровоцированным смертью «великой актрисы», — да мало ли, что ему еще придет в голову? Артист ведь! И к этому варианту Инга должна быть готова, и не идти на компромиссы…

Ну а потом… Нет, скорее всего, не завтра, но… обязательно… потому что… и так далее. Ничто так не действует на страстно жаждущую любви женщину, как искреннее обещание, подкрепленное затрудненным от глубокого волнения дыханием, нестерпимым блеском в глазах и нервными движениями рук, готовых немедленно кинуться сокрушать любые препятствия на пути к заветной цели, которая тихо постанывает рядом — от вожделения…

«Просто все это надо делать грамотно, — думал между тем Александр Борисович, — и не бояться в экстремальных ситуациях даже и немного пожертвовать собой… Во имя высшей справедливости!..»

Они прибыли в прокуратуру с небольшим опозданием, допрос явившегося к следователю режиссера уже начался. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что у Инги было еще время подумать над возможными ситуациями и лишний раз посоветоваться и с Турецким, и с Дорфманисом. А плохо оттого, что она могла «перегореть» и растерять свою решительность. А мямлить там не получится. Ковельскис, вероятно, достаточно опытный психолог и сумеет переговорить Ингу, сломать ее и свести ее показания против него к обычной женской ревности. И тогда возможные построения следователя относительно виновности Петера Августовича развалятся, подобно карточному домику.

Время тянулось, Инга безучастно поглядывала по сторонам и неизвестно о чем, думала. Турецкий начал уже беспокоиться за нее. Но она вдруг посмотрела в его озабоченные глаза и подмигнула. И он восхитился, вот это — выдержка! И когда, наконец, подошел адвокат и сказал, что допрос заканчивается и сейчас же будет производиться очная ставка, Инга просто кивнула — почти равнодушно. Но, проходя в кабинет следователя, на миг, словно нечаянно качнувшись, прижалась к нему плечом и сказала быстрым шепотом:

— Запомни, я это делаю только ради тебя…

И вот тут он уже не повторил для Инги, а дал слово самому себе, что обязательно спасет ее страждущую душу. Как — неизвестно, но придется все-таки приложить максимум усилий… Вообще-то, со слабыми женщинами можно ограничиться и уговорами, и обещаниями, и даже клятвами, а с сильными так не получится. Помни, Турецкий!

И вдруг мелькнула совсем уже шальная мысль: «Как будто это только мне и нужно?!» Ответить на свой вопрос не успел, все же думал найти компромисс. А тут их с адвокатом пригласили в комнату, соседнюю с кабинетом, в котором проходила очная ставка. Одностороннее стеклянное окно позволяло им все видеть и слышать, но самим для тех, кто находился в кабинете, оставаться невидимыми. Как заметил Лазарь, следователь и сам был заинтересован узнать впечатления коллег.

Картинка разворачивалась любопытная.

Ковельскис был обескуражен самим фактом очной ставки с Ингой. Он поглядывал на нее с откровенной тревогой, очевидно, по той причине, что даже не догадывался о том, что она захочет рассказать. А Инга сидела, выпрямившись, и не поднимала глаз и внимательно рассматривала поверхность стола.

Следователь избрал правильную тактику, отметил Турецкий. Он начал зачитывать свои вопросы к режиссеру, — те, что уже были зафиксированы в протоколе допроса.