Монах подумал, посмотрел на своды храма, точно что-то подсчитывая, и, наконец, сказал:

– Через триста двадцать пять лет.

– Но как же можно было через триста двадцать пять лет точно установить, что крест Христа стоял именно в этом месте?

– О, мадам! – с видом оскорбленного превосходства воскликнул монах. – Святой Елене это было указано божественным видением.

– Ах, вот что! – невольно вырвалось у Тани.

Монах не знал, как понять ее восклицание. Ему почудилось в нем даже что-то ироническое. Но так как замечание было сделано очаровательной туристкой (а сердцу монаха ничто человеческое не было чуждо), то он предпочел уверить себя, что его объяснение воспринято Таней как истина.

На следующий день знакомство с Иерусалимом продолжалось.

Теперь гид повел путешественников к площади, на которой грозно возвышалась мечеть Омара. Они довольно долго шли какими-то тесными улочками и переулками, вьющимися вокруг площади, и Таня, как обычно, впереди. Вдруг она взволнованно воскликнула:

– Что это такое?

Петров, Потапов и Люсиль поспешили на ее возглас и тоже замерли в изумлении. За поворотом улицы открывалось глубокое и узкое ущелье. С одной стороны, на обрыве небольшого холмика, стояла линия маленьких арабских домов, с другой – мрачно возвышалась стена, сложенная из громадных каменных глыб. Глыбы – тяжелые, четырехугольные – лежали в несколько ярусов одна на другой и поднимались метров на пятьдесят над землей. От времени и непогоды камень кое-где выветрился и потемнел. В трещинах местами пробились мох, желтая трава и кустарник.

Вдоль всей этой мрачной стены стояла длинная цепочка евреев. Тут были мужчины и женщины, длиннобородые старики и молодые парни, девушки и маленькие дети – все в старинных религиозных одеждах, с молитвенниками в руках. Евреи истово кланялись, вполголоса бормотали молитвы, и от этого воздух был полон жужжания – будто здесь сердито гудел огромный рой шмелей. Потом вся цепочка падала на землю, горячо лобызала холодный камень стены, вновь поднималась и жужжала, вновь падала и целовала стену… Должно быть, этот ритуал длился веками, так как камни от прикосновений и поцелуев блестели, как полированные.

Вся картина производила жуткое и гнетущее впечатление.

– Это стена еврейского плача, – равнодушно разъяснил араб. – Это все, что осталось от древнееврейского храма Соломона. Каждый день приходят сюда здешние евреи и сокрушаются о гибели своего бывшего царства. Но это им не поможет, теперь здесь земля арабов! – зло и резко сказал гид.

– Уйдем отсюда поскорее! – воскликнула Таня. – Слишком уж пахнет здесь религиозным изуверством, средневековьем, кострами ведьм, безумием…

Едкие слова гида напомнили советским путешественникам о реальном Иерусалиме, о Иерусалиме 1942 года. Каким мирно-идиллическим он казался с высоты Масличной горы! И каким внутренне разоренным, полным острейших национальных, социальных и политических противоречий он был в действительности!

Вот верхняя, нагорная часть города, та, что широким внешним поясом громоздится по откосам котловины. Хорошо мощенные нарядные улицы, многоэтажные дома, дуговые фонари… Университет, школы, больницы, почтово-телеграфные конторы… Прекрасное здание библиотеки… Всюду зелень, парки, сады… Шикарные магазины, кафе и отели… Знаменитый отель «Царь Давид», автомобили лучших заграничных марок… Это европейский, или, вернее, еврейский город. Здесь живут главным образом евреи иммигранты из других стран, евреи купцы, промышленники. А в дальних, бедных кварталах – евреи ремесленники и рабочие.

Вот через несколько улиц нижняя, центральная часть города, та, что прилепилась к плоскости впадины, – маленькие, восточного типа домики, высокие заборы, узенькие, кривые улицы и переулки, ослики и мулы, бродячие собаки, мелочные лавочки.