— Ты пришла в мой дом с Дэйвом Робишо и обращалась со мной, как с грязью. Теперь я в твоем доме.

— Не подходите ко мне.

— У тебя в доме когда-нибудь был белый мужчина?

— Даже не думайте прикасаться ко мне.

— Что, боишься, что мой цвет на тебя полиняет?

— Вы больной человек. Мне жаль вас.

— Совсем не такой больной, как ты сейчас будешь.

Джессе наотмашь ударил ее ладонью по лицу. Его рука была большой и заскорузлой, как асбестовая черепица, и от удара у Катин потемнело в глазах. Он схватил ее за шею левой рукой, а правой выключил газ. Затем он поднял ее подбородок и заставил детектива посмотреть себе в глаза.

— Где твой ствол?

В месте удара ее левый глаз покраснел и наполнился слезами.

— Ты отправишься в тюрьму.

— Сомневаюсь. Когда я с тобой покончу, ты никому не захочешь об этом рассказывать.

Катин плюнула ему в лицо. Джессе приподнял ее в воздух, сжав руками, словно тисками, до треска ребер, и швырнул ее на стол. Затем он бумажным полотенцем вытер слюну с лица, поднял ее на ноги и снова швырнул, на этот раз в кресло, в котором сидел до этого.

— Не хочешь отвечать на мой вопрос? Где твой ствол?

Из носа у Катин шла кровь, а лицо дрожало от испытанного шока.

— Ты мужчина, ты в два раза больше меня. Но ты все равно меня боишься.

Лебуф схватил ее за волосы, намотав их на ладонь, и медленно поднял свою жертву из кресла, продолжая наматывать волосы, заставляя слезы бежать по ее щекам. Он вытащил наручники из-за ремня, скрутил ей руки за спиной. Надел один наручник на запястье, щелкнул стальным язычком в замке, другой захлопнул на второй руке и затянул браслеты так плотно, что вены на запястьях женщины взбухли, как синие струны.

— Собираешься орать? — спросил он.

— Нет.

— Это ты сейчас так говоришь. — Джессе скатал три бумажных полотенца в шар и запихнул его ей в рот. — Вот видишь, так и соблазна не будет.

Он приволок ее в спальню, достал перочинный нож и разрезал халат сзади и нижнюю юбку спереди, сняв их с нее, словно очищая луковицу. Ее глаза готовы были вырваться из орбит, пот градом катился со лба, она начинала задыхаться от бумажных полотенец во рту, которые настолько пропитались слюной, что вот-вот могли скользнуть вниз по горлу. Джессе схватил ее за лицо и толкнул на кровать.

— Что, не нравится? Подожди, гвоздь программы еще впереди.

Он начал издеваться над ней столь изощренно, что Катин, наверное, и не знала, что существуют такие способы причинить человеку боль. Но у Джессе Лебуфа была одна слабость, о существовании которой он и не догадывался. Он всегда считал себя осторожным человеком. Как законник, он рисковал только тогда, когда это было необходимо, и никогда не считал, что должен доказывать что-то своим коллегам. На деле проявления храбрости он считал театральным проявлением страха. Когда Волкодав отправлялся к забаррикадировавшемуся подозреваемому с обрезом помпового «ремингтона», у него не было никаких сомнений в исходе: только один человек покинет это здание живым. Большинство уголовников, особенно черных, бросали свое оружие и начинали умолять его за минуту до того, как он спускал курок. Уравнение всегда было крайне простым: он был лучше их, и они это знали, а потому он жил, а они умирали. Пусть люди называют это храбростью, для Джессе это был просто факт жизни.

Он закрыл дверь спальни, убедился в том, что все окна закрыты, и опустил жалюзи до подоконников. А затем включил напольный вентилятор, чтобы в комнате было прохладно. Джессе чувствовал себя комфортно и безопасно в этой среде, чувствовал, что он отгородился от всего мира и может делать все, что хочет, и так долго, как ему заблагорассудится.