|
Какой-то мужчина нашарил в карманах мелочь и теперь стоял с монетами в руке, всем своим видом выражая нетерпение, как будто он только что вспомнил о неотложном свидании где-то на той же улице. Он казался очень рассерженным. А потом чуть в стороне от них я увидел Сонни. У него в руках был тонкий, большого формата блокнот в зеленой обложке, и поэтому оттуда, где я стоял, он выглядел почти школьником. В меди заката медный отлив его кожи казался ярче обычного; он стоял, неподвижный, как статуя, чуть заметно улыбаясь. Пение оборвалось, бубен снова стал тарелкой для сбора пожертвований. Рассерженный бросил туда свои монеты и исчез, его примеру последовали две или три женщины, Сонни тоже бросил в тарелку какую-то мелочь, глядя на сестру в упор и чуть заметно улыбаясь. А потом он стал переходить улицу. Походка у него медленная, скользящая, вроде той, что у гарлемских стиляг, только ходит он этой походкой в своем собственном ритме. Раньше я этого как-то не замечал.
Я стоял у окна, испытывая одновременно облегчение и, неизвестно почему, тревогу. Когда Сонни исчез из поля моего зрения, они снова запели. И они все еще пели, когда его ключ щелкнул в замке. — Привет, — сказал он. — Привет. Хочешь пива? — Нет. Хотя, пожалуй. — Но вместо того, чтобы взять пиво, он подошел к окну и, став рядом со мной, посмотрел вниз. — Какой теплый голос, — сказал он. Они пели: «О, если бы я снова мог молитву матери услышать». — Да, — сказал я, — и в бубен она бить умеет. — Но песня — просто жуть, — добавил он и рассмеялся. Потом он бросил блокнот на диван и скрылся в кухне. — А где Изабел и дети? — Наверно, к старикам пошли. Ты голодный? — Нет. Он появился из кухни с банкой пива. — Хочешь пойти со мной в одно место? Не знаю почему, но я почувствовал, что сказать «нет» нельзя. — Хочу. А куда? Он сел на диван, взял блокнот и начал его перелистывать. — Я иду посидеть кое с кем в одном логове. — Будешь играть? — Угадал. — Он отхлебнул пива и опять вернулся к окну, искоса взглянув на меня. — Выдержишь? — Постараюсь. Он улыбнулся словно про себя, и мы оба стали смотреть, как на другой стороне улицы заканчивается собрание. Три сестры и брат, склонив головы, пели «Храни вас Бог до новой встречи с нами». Лица слушавших казались отрешенными. Потом песня кончилась, кучка людей рассеялась. Мы смотрели, как три женщины и одинокий мужчина медленно пошли по улице. — Когда она пела, — сказал Сонни резко, будто пересиливая себя, — ее голос на минуту напомнил мне то, что чувствуешь под героином, когда он в твоих венах. От него жарко и холодно сразу. И уходишь куда-то. И… появляется уверенность. Не глядя на меня, он отпил из банки. Я не отрывал глаз от его лица. — Под героином ты… хозяин положения. Иногда без этого чувства не обойтись. — Тебе тоже? — Я медленно опустился в кресло. — Иногда. — Он подошел к дивану и снова взялся за блокнот. — Некоторым это нужно. — Чтобы… играть? Злоба и презрение обезобразили мой голос до неузнаваемости. — Видишь ли, — он посмотрел на меня большими, какими-то ранеными глазами, и казалось, будто он пытается сказать ими то, что не мог бы сказать иначе, — так они думают. А уж раз они так думают… — А как думаешь ты? — спросил я. Он сел на диван, а банку с пивом поставил на пол. |
