— Интересно послушать, — хмыкнул Павел, садясь с краю длинного стола.

— Так вот, — продолжал главврач. — Помимо всех его заявлений об опасности, грозящей ему лично, он упорно твердил о вселенской угрозе всему человечеству. Его и доставили к нам не как обычно, — из вашего же ведомства к нам поступил, — нашли на вокзале в образе бродяги, оказался невменяем, без документов, только фамилию помнил — Алешковский, и все, даже имени… Нам его передали, мы пытались лечить. Вроде нормальный, тихий. А как начинал проваливаться в свои грезы, истерил бешено: надо убивать! Иначе убьют его! И всех убьют… Не буйствовал, но держали мы его отдельно.

— У вас многие больные пишут, рисуют? — спросил Павел.

— Мы даем карандаши, авторучки. Некоторые рисуют.

— Но вы знали, что Алешковский писал?

— Конечно.

— Вы читали это? — Павел тряхнул общей тетрадью.

— Заглядывал как-то. — Главврач со скепсисом улыбнулся. — Была в нем тяга к мессианству.

— Я о другом. Я читал кое-что из тетради. Если это писал Алешковский, то почему он считался больным? Абсолютная ясность изложения. Очень странно, знаете.

— Здесь у нас весь контингент странный, — непринужденно усмехнулся главврач.

— Ну что ж, спасибо, — решил закругляться Аксюшкин, видимо устав от больничного запаха. Повернувшись к Сережину, спросил: — Ты все там сделал?

— Вроде все. Опера еще суетятся, но, думаю, без толку.

— Хорошо. Тогда до свидания! Вынуждены вас покинуть. Работы много! — Аксюшкин пожал руку главврачу, и вся следственная гвардия оказалась в коридоре. Он толкнул Павла в бок: — Что скажешь?

— Начерно? Мужик больной, страдал манией преследования, разбил стекло, выпилил решетку и сиганул на твердую землю с пятого этажа. Только вот пилку оперативники никак не найдут.

— А, хрен с ней. Все просто. Сегодня же составь отчет по делу и закроем его как самоубийство, — решил Аксюшкин. — Я его включу в перечень раскрытых происшествий по горячим следам.

Они спустились по лестнице в вестибюль первого этажа, неторопливо вышли на улицу.

— Сколько у тебя до плана? — спросил его Павел.

— Три бытовухи желательны. До вечера далеко, что-нибудь случится — раскроем. Меня уже достали эти рейды.

Миша Соболев оглянулся на старинное пятиэтажное здание из красного глиняного кирпича, вслух прочитал вывеску: «Центр психического здоровья».

— Как заковыристо теперь психушки называют!

✽ ✽ ✽

Из психбольницы Павел поехал в управление писать отчет об успешном расследовании самоубийства. Соболев с оперативниками под руководством Аксюшкина помчались на новое дело — в одном из домов частного сектора в пьяной драке жена ударила ножом любимого супруга, слава богу, что не насмерть!

В родном кабинете за столом восседал напарник Петя Килькин и внимательно слушал песню на французском языке, изливавшуюся из динамиков радиоприемника, при этом делал какие-то пометки себе в тетрадку.

— Что? — удивился Павел.

— Вот это женщина! Ты представляешь, ее, видимо, поймали бродяги-дезертиры из разбитой армии Наполеона и давай «пороть». Пороли-пороли…

— Это я слышу, — посмеялся Павел. — Не глухой. Радио работает.

— А ты послушай. Пороли-пороли-пороли, пороли-пороли-пороли, пороли-пороли-пороли, пороли-пороли-пороли, пороли-пороли, но «пропороть» не смогли.