И кто этот грозный араб, говоривший по-французски в совершенстве, которого нельзя оторвать от Эсмонда? Когда в конце концов Эсмонд признался, что этот человек принадлежит к Секте Феникса, Гленни испугался. Эсмонд часто говорил с ним об этом братстве, оно захватило его с тех пор, как Руссо впервые упомянул о нем. Гленни тогда понастоящему не поверил в его существование. И вот теперь Эсмонд член этого братства! Это объясняет все. Эсмонд уже не был больше беззаботным соблазнителем, потому что он попал в руки тайного общества, руководимого иностранцами, такими же злокозненными, как этот огромный, со шрамом на лице араб. Реакцией Гленни была смесь страха, тревоги, опасения, заботы о друге и ревности – последняя, впрочем, преобладала. Он открыто распускал вздорные слухи о Секте Феникса по Лондону – возможно, отсюда почерпнул Джонсон сплетни об Эсмонде – и написал памфлет. Если бы Эсмонд был менее верен их дружбе, он бы возвратился в Ирландию и порвал бы с Гленни. Или, пожалуй, лучше сказать, что он попытался бы заставить Гленни понять глубокие перемены, происшедшие с ним с дней их беззаботной юности в Геттингене.

Я всегда придерживался того мнения, что этот мир в своей основе магический и волшебный, и если мы не волшебники и чародеи, то виноваты в этом мы сами. Дидро заставляет д'Аламбера утверждать: «Почему я? Что есть я? Потому что это неизбежно, что я должен быть». Я всегда спрашиваю себя: «Почему есть я? Что есть я?» Ибо мне кажется, что «я» – это самая произвольная и капризная вещь на свете. Я мог бы быть чем-нибудь еще или где-нибудь в другом месте. Моя форма не более неподвижная, постоянная и непреложная, чем форма легкой струйки дыма, поднимающегося из костра. В тихое, безветренное утро дым может казаться таким же устойчивым и прочным, как колонна из мрамора, но мы знаем, что легчайшее дуновение ветра изменит его форму и развеет его в атмосфере. Я сидел однажды утром на мосту и наблюдал за водопадом, который ниспадал с горы Монблан, и мне внезапно пришла в голову мысль, что люди окружены силами, которые недоступны их пониманию, и все же они обладают тщеславием считать себя такими же прочными и постоянными, как эти скалы. В дни, когда люди были охотниками и воинами, у них не было времени быть бездеятельными и коснеть, они понимали свою собственную природу, они безошибочно видели, где дым, а где мрамор. И в этом отношении они понимали мир лучше, чем мистер Дидро или мистер Вольтер. Только дурак захотел бы вернуться в положение нумидийских дикарей, а что касается меня, то я не охотник и не воин. Но я часто наблюдал, как мой таран проникает в предопределенное ему жилище, находится между бедер титулованной леди или девушки в конюшне, и становится самоочевидно, что этот мир богат и бесконечен. Слепота спадает с глаз, тяжесть с моих чувств, и я вижу сразу же, что человека лишили его незыблемого права первородства. Но если это магическое видение является моим правом первородства, почему же я должен ограничивать себя и принимать его в разрозненных фрагментах, как собака жадно хватает объедки, брошенные на пол хозяином? Это принадлежит мне, почему же мне не схватить его и не держать его?

В это я всегда верил. И я знаю достаточно хорошо теологию, чтобы понять, что это право первородства является тем, что было утеряно людьми через грех Адама. Но как мы надеемся найти то, что потеряно, если не будем искать систематически? Я всегда полагал, что должен же быть путь вернуть назад эту утерянную мощь. Теперь я нашел людей, которые посвятили свою жизнь поискам этого пути, и они могут научить меня своим методам. Можешь ли ты на самом деле полагать, что эти люди дурные и порочные, что их намерение – поймать в ловушку, обольстить мою бессмертную душу? И что бы это значило для меня, даже если бы этои было правдой? Так как ни ты, ни я не верим, что душа может быть обольщена, за исключением разве что скукой или слишком большим интересом к ничтожному и незначительному.