|
— До тех пор, пока не получил свое первое боевое крещение, принимая участие в защите одной высокогорной фермы от восставших дамара. Мой отец и его соратники потерпели поражение. Один из туземцев подошел к другу моего отца, отрезал ему уши и сказал: «Ты не будешь больше слышать рева волов дамара». Затем он отрезал ему нос. «Ты не будешь слышать запаха волов дамара». Затем он выколол своей жертве глаза: «Ты не будешь больше видеть волов дамара». Наконец наступила очередь губ. «Но прежде всего ты не будешь больше есть волов дамара». Только после этого он перерезал ему горло. Такое же он поочередно проделал со всеми пленниками. В тот момент, когда он остановился перед моим отцом, прибывшее подкрепление напало на восставших с тыла. Если бы это случилось секундой позже, мой отец разделил бы участь остальных. — Снова по лицу Адриана скользнула бледная улыбка. — Вы должны послушать, как эту историю рассказывает мой отец. Он приукрашивает ее более выразительно, чем я. Валериан заставлял рассказывать ее приблизительно раз сто.
— Удивительно, что ваш отец с тех пор не возненавидел всех туземцев. Адриан указал движением руки на луг и Ауасберге на заднем плане. — Мой отец говорит, что эта земля принадлежит чернокожим. Они всего лишь защищали свою родину. Как можно упрекать их в том? — Это мнение ваше или вашего отца? — В этом мы придерживаемся одного мнения. — Как случилось, что Валериан все же поступил в защитное подразделение? — По настоянию моей матери. Здесь, на Юго-Западе, считается хорошим тоном, когда хотя бы один член семьи служит в армии. Впрочем, это вечный спорный вопрос между моими родителями, и между отцом и Валерианом, конечно. Она одарила его одобряющей улыбкой. — Тогда вы являетесь, пожалуй, любимцем отца, как я понимаю. Он пожал плечами, не отвечая на улыбку. — Я — глухой. Я никогда не смогу продолжить его дело. — А это так важно для вашего отца? — Это единственная причина, почему он так обеспокоен наклонностями Валериана. Он хочет передать своему наследнику рудники, и чтобы потом не возникало никаких конфликтов. Она вздохнула. — Я все больше радуюсь, что моя семья такая маленькая. Мы с братом всегда любили друг друга. С тех пор, как я себя помню, между нами не было споров. — Никогда? — Никогда. — Тогда вам можно позавидовать. Когда любовь оказывается напрасной, легко забываешь, насколько она ценна. Она некоторое время внимательно смотрела на него, затем наконец осмелилась задать вопрос, который все время вертелся у нее на языке: — Это та причина, по которой вы каждый вечер ломаете эту комедию с вашей фальшивой игрой на гобое? Он смущенно опустил глаза. — Вы заметили это? — Когда я только что проснулась, я услышала, как удивительно красиво вы можете играть. Вы действительно так нуждаетесь во внимании остальных, если врете им таким способом? Сочувствие — это единственная форма расположения, которым когда-нибудь сможет одарить меня моя мать, — его голос звучал с такой горечью, словно он был несчастным одиноким стариком. — Впрочем, я должен быть почти благодарен своей глухоте. Их взгляды снова пересеклись, затем он проговорил: — Вы думаете, что сможете дойти до дома? Она еще мгновение задумчиво смотрела на него, затем тихо сказала: — Я думаю, да. Он подал ей руку. — Тогда пойдемте. — Мальчишеская улыбка стерла ожесточенное выражение с его лица, когда он проговорил: — Может быть, вам повезет и кто-то побеспокоится о вас. |
