Она поспешно отвернулась.

– Это так очевидно? – выговорила она наконец, невидяще уставясь на серебро и хрусталь.

– По крайней мере для меня.

Воцарилось долгое молчание. Паулос пристально смотрел на изящную руку без единого кольца, лежавшую рядом с его рукой.

– Думаю, – медленно начал он, – вам необходим друг, Валентина. Могу я стать этим другом?

Его волосы были темными, кожа оливковой, однако он даже отдаленно не напоминал Видала. Не обладал энергией и решительностью Видала. И никогда не сможет зажечь пламя, пожирающее ее каждый раз при одном его взгляде или слове. В ее жизни не будет другого Видала. Он безраздельно завладел ее душой и сердцем, и теперь внутри остался лишь ледяной холод. А одиночество было хуже любой пытки.

– Да, – тихо ответила она, – я бы хотела видеть вас своим другом, Паулос.

На следующее утро она появилась на площадке в гриме и костюме, внешне сдержанная и невозмутимая. Видал устремился к ней, не обращая внимания на любопытных.

– Где ты была, черт побери?! Я с ума сходил от беспокойства!

Лицо его осунулось, было видно, что он всю ночь не спал и перенес страдания, тяжесть которых невозможно представить.

Валентина глубоко, прерывисто вздохнула.

– Я ужинала с Саттоном и Клер Хайд…

– Что?! – взорвался он, и все присутствующие невольно сжались. – Ты сказала, что заболела! Но тебя не было дома весь день! И никто не знал, где ты!

– Прости, я…

Но он, не дав ей договорить, схватил за руку и бегом потащил с площадки. Оказавшись на улице, он почти швырнул Валентину на стену студии.

– Что происходит? – выдохнул он, сверкая глазами. – Хайды тут ни при чем! Ты была с чертовым греком! Все утренние газеты пестрят вашими снимками!

Именно этого она и добивалась. Замысел удался! Валентина сжала кулаки, моля Бога дать ей силы.

– Да, – небрежно бросила она, словно речь шла о самых обычных вещах, – он очень мил. Он…

– Сукин сын! – прошипел Видал, стискивая ее запястья с такой силой, что кости, казалось, вот-вот хрустнут. – Ты не ночевала дома! Была с ним? Спала с этим…

Несмотря на сжигавшую его ярость, взгляд Видала по-прежнему оставался недоверчивым. Одно ее слово. Лишь одно слово, и все будет как прежде. Валентина подумала о ребенке, о Кариане, о бездне безумия, в которую та соскользнет, если Видал оставит ее, и поняла, что не может строить будущее, забыв об этом.

– Да, – ответила она вслух и тут же вскрикнула от боли – увесистая пощечина снова отбросила ее к стене.

– Nem! Nem! Nem!!! – побелев, зарычал он, и когда она, вырвавшись, бросилась бежать, безнадежно выговорил вслед лишь одно слово: – Валентина…

В его голосе звенела невыразимая тоска, но она не оглянулась, не остановилась. Только ступив на площадку, она взяла себя в руки, отдышалась и, подойдя к парусиновому стулу, на спинке которого было выведено ее имя, молча уселась, игнорируя нескрываемо любопытные взгляды окружающих. Прошло не менее двадцати минут, прежде чем появился Видал, мрачный, напряженный, со страшным лицом.

– Начали! – процедил он, глядя сквозь Валентину. – Все по местам. Дон, передвинь юпитер немного левее.

В этот день Валентине потребовалось собрать все силы и мужество, чтобы не сломиться окончательно. Видал заговаривал с ней только в самых крайних обстоятельствах и то лишь затем, чтобы дать очередные указания; ледяной голос хлестал ее безжалостным кнутом.

Вечером она, ни с кем не прощаясь, просто ушла с площадки и, не сняв ни грима, ни костюма, побрела к лимузину.