Несколько секунд Валентина не шевелилась, но внезапно словно оттаяла, и ее губы слегка приоткрылись, как иссохшая земля навстречу весеннему ливню. Поцелуй был неспешным и долгим, изгоняющим прошлое со всей его болью.

Когда Видал наконец поднял голову, Валентина тихо сказала:

– Я люблю тебя. И всегда любила.

– И я тебя.

Он снова поцеловал Валентину, на этот раз с томной страстью, заставившей ее затрепетать. Ни один мужчина на свете не способен пробудить в ней столь глубокие чувства. Только Видал.

Его губы коснулись ее виска, лба, полуприкрытых век. Валентина неожиданно вскинулась, глядя на него бездонными страдальческими глазами.

– Почему ты так возненавидел меня, когда вернулся из Греции? Почему был так холоден? Так жесток?

Видал прижал ее к себе.

– Потому что ревновал, – признался он таким напряженным голосом, что Валентина вздрогнула. – Ревновал к Брук Тейлору. И ко всем другим мужчинам, которых ты любила.

– Но у меня никого не было, – возразила она, бледнея. – И я не любила Брук Тейлора.

Взгляды их снова встретились, всего лишь на мгновение, пролетевшее для остального мира незаметно. Мгновение, в котором уместилась вся их жизнь.

– И после пожара ты не приехала ко мне, – тихо ответил он. – Не позвонила и не написала.

Глаза его превратились в темные колодцы нестерпимой боли. Валентина пыталась заговорить, но слов не было. Она будто стояла на краю пропасти, боясь того, что может услышать. Перепуганная и полная отчаянной надежды.

– Ты сам просил об этом в телеграмме, – робко ответила она. Но, заметив, как мука в его взгляде медленно сменилась недоумением, Валентина почувствовала, как кровь застучала в висках, а сомнения сменились уверенностью. – В твоей телеграмме говорилось, что Кариана получила сильные ожоги и что наши планы неосуществимы. Ты просил меня не звонить и не писать, потому что между нами все кончено.

Недоумение сменилось потрясающим неверием.

– Черта с два! Я сам продиктовал телеграмму Чею после того, как оказался в больнице. Там говорилось: «Жив не волнуйся скоро буду с тобой планы не изменились».

Валентина заплакала; радость и боль переплелись так тесно, что она не знала, где кончается одно и начинается другое.

– О Господи, – тихо прошептала она. – Позволь, я покажу тебе, Видал. Сейчас покажу.

Она отступила, раздвинула шторы и начала лихорадочно рыться в сумочке. Наконец, не глядя на натянутого как струна Видала, она вытащила кожаный бумажник с монограммой.

– Она там, во внутреннем карманчике. У меня так и не хватило сил ее уничтожить.

Чернила совсем не выцвели, словно телеграмма была послана только вчера. Молчание длилось и длилось, пока Валентина не поняла, что больше не выдержит. Видал медленно сложил клочок бумаги, необратимо изменивший их судьбы.

– Я никогда ее не посылал, – тихо сказал Видал.

– Знаю, – пробормотала Валентина, обнимая его. – Я поняла это с той минуты, как ты меня поцеловал.

Во всем виноват Дентон. Дентон с его ледяной целеустремленностью, решимостью добиться своего любой ценой. Валентина вздрогнула от отвращения, но тут же постаралась избавиться от омерзительных воспоминаний.

– Едем в госпиталь, – хрипло попросила она. – Александр ждет нас.

Видал сам сел за руль темно-красного «кадиллака». Валентина вспомнила тот первый раз, когда ехала вместе с ним. От власти, которую он имел над ней тогда и сейчас, она до сих пор не могла освободиться. Когда они проезжали мимо платанов и дубов Одюбон-парка, Видал спросил:

– Как отнесется Александр к тому, что мы поженимся?

Валентина охнула, широко распахнув глаза.