— Это да, — успокоился отец и принялся чесать в затылке. — Ну… надо подумать.

— Вот и подумай, — не стал давить я. — А пока давай ложись, я тебя веником отхожу, чтобы думалось лучше.

Напарились мы от души. Я сначала отца основательно обработал веником, в процессе сам разогревшись как следует, потом мы с ним выскочили на улицу и нырнули в снег на огороде, а затем уже он меня отлупил от души, что аж дышать тяжело стало. Вывалившись в предбанник, мы хлопнулись на лавку и опрокинули по кружке кваса. Холодного, аж зубы свело, но после парилки пошёл как в сухую землю. Говорить сил не было, я не то чтобы устал, просто меня наконец отпустили все тревоги и волнения последних шести месяцев. Я был дома, среди родных, и будущее казалось светлым и прекрасным.

Домой я ввалился красным, распаренным и довольным как слон. И тут же понял, что попал на застолье. В центре зала стоял стол, забитый разной едой, вокруг уже сидели гости, в основном соседи, и, судя по открытым бутылкам, хозяева им уже не особо были и нужны. Кто другой мог бы и возмутиться, но в деревне я к такому уже давно привык. Люди приходят без приглашения, приносят с собой и закуску, и выпивку, а потом все вместе за одним столом празднуют. Просто, по-свойски. Так что и я чиниться не стал.

Меня, естественно, заметили, тем более что и собрались они здесь отметить моё возвращение. Пришлось жать руки и терпеть слюнявые поцелуи в щёки. Неприятно, но ладно, это ж не со зла, а от полноты чувств. Меня мигом усадили во главе стола, навалили полную чашку с горкой разных вкуснях и принялись пытать, что да как. Пришлось рассказать о своих подвигах, ну и приврать, конечно. Пули свистели над головой, злобные монстры вырывались из тумана, мир замер над пропастью… ну, всё как полагается.

— Врёшь ты складно, — дед Потап лихо жахнул стопку домашней самогонки на смородине и занюхал пирогом. — А с бабами-то у тебя чо?

— Сиди уже, старый дурень, — тут же накинулась на него жена. — Лет под сраку, яйца седые, а всё туда же, баб ему подавай. Всю жизнь гулял, сколько нервов мне истрепал…

— Да погоди ты, дура-баба, — осадил тот жену. — Я ж не про себя. Витька-то теперь одарённый. Ему род свой поднимать. Девку надо справную, чтобы рожала, значит.

— Так у Витеньки невеста есть, зачем ему кто-то ещё, — приторно ласковый голос заставил всех за столом замолчать, а я аж подавился от неожиданности.

— Э-кхе-то кто ж такая? Почему не знаю? — с трудом откашлявшись, я уставиться на соседку, Людмилу Наумовну Овчинникову, чей двор находился через один от нас. — Тёть Люд, вы меня так не пугайте. А то решу, что родители без меня меня женили.

— Да как не знаешь? — делано удивилась та. — Машенька моя, кто ж ещё. Ты сам обещал на ней жениться, помнишь?

— Но… мне тогда девять лет было… — у меня кусок пирога из рук выпал. — А ей шесть. Тёть Люд, вы серьёзно?

— А как же, — подбоченилась соседка. — Слово одарённого — кремень! Сказал — значит женись! Вон дочка хоть сейчас готова. Правда, Машенька?

— Ей пятнадцать всего, какая свадьба… — я в шоке поглядел на залившуюся алым цветом девчонку, отпустившую взгляд и, похоже, мечтавшую провалиться сквозь землю. — Да и вообще, бред всё это. Я никому ничего не обещал, а что ляпнул в детстве, так то по дурости.

— По дурости или нет, значения не имеет. — Овчинникова твёрдо гнула свою линию.