Я не слышал их слов, точнее — не слушал специально, но время от времени обрывки разговоров настигали меня, как автонастройка старого лампового радиоприёмника. Девушка, что почти бежала рядом, приговаривала без остановки «холодно-холодно-холодно», но на её лице блестел и крупные капли пота. Невысокий дядька с лысиной бормотал какие-то проклятия и что он больше «никогда, ни одной ногой, да пусть они его хоть всем отделом уговаривают!»

А девчонка лет четырнадцати со смешными африканскими косичками, гордая и неприступная с виду, страшно гримасничала накрашенным лицом и приговаривала что-то вроде «мамочка, мама, я не хочу, нет, мама…»

На повороте к центральной аллее Олеська вдруг стащила меня на траву.

— Сумочку… я забыла…

Она задыхалась, будто только что пробежала не меньше полумарафона. Слова давались ей с трудом, и я понимал далеко не каждое. Но уловил в конце концов, что, когда мы уходили с облюбованной скамейки, Олеся забыла висящую на спинке сумочку с документами. Пришлось выкатить коляску подальше от людского потока — Мышка ревела в три ручья, но мы на это махнули рукой. Лишь бы только какой-нибудь чайлдфри в ярости не перевернул коляску. Я почти силой воткнул пластиковые ручки с висюльками в мокрые Олеськины ладони.

— Стойте здесь. Никуда не двигайтесь и ждите меня, я быстро. Поняла?

Она подняла на меня глаза, и я только сейчас заметил, какие они большие. Чёрт, толку с неё немного, похоже, она просто обезумела от страха. Бедная моя девочка…

Пришлось встряхнуть её за плечи:

— Поняла?!

Олеська промычала нечто нечленораздельное, но у меня уже не было времени разбираться. Я поставил их к дереву и рванул против людского потока.

То и дело меня задевали плечами, сталкивали в сторону колёсами велосипедов, едва не опрокинули на спину, когда я попытался прорваться в образовавшийся просвет. В итоге я плюнул на запреты, перешагнул через заградительный бордюр и побежал по траве, сокращая путь. Даже если и попаду в объективы камер, пусть пришлют штраф — ничего, не разорюсь. А ещё я заклинал себя не оглядываться. Быстренько сбегаю и вернусь, вряд ли Олеся без меня успеет влипнуть в крупные неприятности. Главное — бежать. Не останавливаться. И тогда я всё успею, абсолютно всё…

Сумочка висела там, где мы её забыли, а вот у дальнего края нашей скамьи сидел, обхватив руками колени, пацанёнок лет десяти и даже не плакал, а тихонько выл, как попавший в западню волчонок. Я сорвал ремешок, зацепился за кованую завитушку, дёрнул и сломал крепление — а он всё так же выл и выл с абсолютно сухим лицом.

Я сделал из порванного ремня петлю, накинул на запястье и нагнулся над мальчиком. Он меня не видел. Похоже, он вообще ничего вокруг не видел и, даже когда я потряс его за плечо, не шелохнулся, лишь продолжал монотонно голосить. На несколько мгновений я застыл, не зная, что с ним делать. Не тащить же пацана с собой!

— Ян! Янек! Вот ты где! Боже мой, я тебя обыскалась!

Миловидная, хотя и несколько растрёпанная женщина за тридцать бежала к нам по тропинке между клумбами, но мальчишка не очнулся даже при звуках её голоса. Не знаю, шевельнулись ли у меня волосы на затылке, но, пробираясь обратно через примятую уже траву к нашему дереву, я мельком подумал, что так, наверное, сходят с ума.

Я поспел вовремя — Олеська уже порывалась куда-то катить коляску. Она даже дёрнула её пару раз, намереваясь попасть в прорехи посреди людского моря. В первый раз ткнулась в чью-то ногу и отступила, а когда я уже был рядом, рванула снова.

Раздражённый помехой крепыш в зауженном пальто пнул ведущее колесо. Малая взревела, жена от неожиданности выпустила ручки — и сбитая с дороги передняя ось наехала на шершавый камень бордюра. Разумеется, она не выдержала и треснула.