— Следующее дело? — спросил судья.

— Форсайт против Хадлсона и Хадлсон против Форсайта, — объявил секретарь.

Именно так было записано в реестре дел, подлежавших слушанию.

— Пусть подойдут ближе, — произнес судья, приподнявшись в кресле.

Каждый из противников вышел из рядов окружавших его сторонников. Они стояли лицом к лицу, пренебрежительно оглядывая друг друга, с горящими глазами, плотно сжатыми кулаками, словно две пушки, заряженные до самого жерла и готовые произвести двойной залп от малейшей искры.

— О чем идет речь, сэр? — спросил судья Прот тоном человека, который прекрасно осведомлен, о чем идет речь.

Первым взял слово мистер Дин Форсайт. Он произнес:

— Я пришел, чтобы предъявить свои права…

— А я — свои, — немедленно возразил мистер Хадлсон, резко перебивая соперника.

И тут же начался оглушительный дуэт. Можно было не сомневаться, что певцы пели не в терцию и не в сексту, а наперекор всем законам гармонии.

Мистер Прот вмешался, поспешно застучав по столу ножом из слоновой кости, как это делает дирижер своей палочкой, чтобы прервать невыносимую какофонию.

— Объясняйтесь по очереди, господа, — сказал он. — В соответствии с алфавитным порядком я сначала предоставляю слово мистеру Форсайту, фамилия которого начинается на букву, предшествующую букве, с которой начинается фамилия мистера Хадлсона.

Кто знает, не испытал ли доктор в подобных обстоятельствах горькое сожаление, что фамилия поставила его в алфавите на восьмое место вместо шестого!

И мистер Дин Форсайт стал объяснять суть дела, в то время как доктор сдерживал себя ценой невероятных усилий.

В ночь со 2 на 3 апреля в 11 часов 37 минут 22 секунды мистер Дин Форсайт, ведя наблюдения из своей башни на Элизабет-стрит, заметил болид в момент его появления на северо-восточном горизонте. Он следил за ним все то время, пока тот находился в поле зрения, и следующим утром, на рассвете, послал телеграмму в обсерваторию Питтсбурга, чтобы сообщить о сделанном открытии и уточнить день для установления своего первенства.

Разумеется, доктор Хадлсон, когда настала его очередь говорить, дал аналогичное объяснение того, что касалось появления метеора, замеченного из донжона на Моррис-стрит, и телеграммы, посланной на следующий день в обсерваторию Цинциннати.

И все это было сказано с такой убежденностью, с такой точностью, что хранившая молчание и глубоко взволнованная аудитория, казалось, перестала дышать, ожидая ответа, который должен был дать магистрат на столь четко сформулированные требования.

— Это очень просто, — сказал мистер Прот как судья, умевший управлять весами правосудия и одним взглядом определявший, расположены ли чаши на одной и той же высоте.

Однако его слова «это очень просто» вызвали у присутствующих некоторое недоумение. Они казались совершенно не соответствовавшими ситуации. Это не могло быть «так просто»!

Тем не менее в устах мистера Прота эти слова имели большое значение. Все знали о справедливости его оценок, о точности выносимых им решений. И присутствующие не без волнения ждали объяснений.

Ждать пришлось недолго. Приведем буквальный текст, подчеркивая слова «принимая во внимание», как если бы речь шла о судебном решении:

Принимая во внимание, с одной стороны, что мистер Дин Форсайт заявил об открытии в ночь со второго на третье апреля болида, который пересекал воздушное пространство над Уэйстоном, в одиннадцать часов тридцать семь минут двадцать две секунды вечера;

Принимая во внимание, с другой стороны, что мистер Стэнли Хадлсон заявил о присутствии того же болида в тот же час, те же минуты и те же секунды…

— Да! Да! — закричали сторонники доктора, яростно размахивая руками.