— Можно мне искупаться? — спросила у Данилы Степановича.

— Ни в коем случае. Вода ледяная!

— Правда ваша. Но главное — у меня нет купальника. А купаться голой я стесняюсь перед Тимофеем Олеговичем. Он может подумать бог весть что. Ладно, в другой раз. Ведь мы еще сюда придем. Придем?

— Было бы желание, — ответил Усов и заглянул ей в глаза, как в душу, снисходительно-печально, будто осторожно потрогал какой-то верткий рычажок внутри нее, и она сникла, отступила под этим пронзительно-обжигающим синим взглядом. «Боже мой, — подумала она. — Кто он? Что он знает обо мне? Да он, кажется, все знает!»

Возвращались обыкновенно во второй половине дня, измотанные, обессиленные. У Киры от лазания по горам с непривычки ноги не гнулись и спина постоянно ныла, а как уж выдерживал эти походы Кременцов — одному ему известно. Пес Тубик, глубоко оскорбленный тем, что его не брали с собой, а оставляли пасти никому не нужных коз, встречал их волчьим воем и демонстративно забивался в свою конуру под пристройкой, но выдерживал характер недолго: чуть заслышав голоса, выкатывался наружу и устремлялся к ним с обреченным, восторженным лаем. Он хорошо запомнил, как удачно повалил Киру при первой встрече, и главной его целью было каждый раз повторить этот подвиг. Кира, хохоча, отбивалась из последних сил, а Тубик, выгибая спину горбом, неутомимо подкатывался ей под ноги. Удавалось спастись от него только в доме.

— На цепь посажу подлеца! — грозил псу Данила Степанович.

— Какой он породы? — интересовалась Кира. — Он похож и на овчарку, и на борзую. Это ведь удивительно, да?

— Никакой он породы, — не без гордости отвечал хозяин. — Это мне сын из Оренбурга привез подарочек. Проклинаю тот день и час, когда я его принял. У него, у проклятого Тубика, не все дома. Вы погодите, он себя покажет. Он иногда такие номера откалывает — убить его мало.

После ужина, простого и сытного — горшок каши, жареное или тушеное мясо, козье молоко, сыр, отправлялись на лужайку недалеко от дома, усаживались на бревнышки. Усов курил трубку, Кременцов и Кира наслаждались зрелищем заката, впитывали в себя свежую одурь подступающего вечера, почти уже засыпая, блаженно потягиваясь. Дни весны, как по заказу, стояли ясные, меланхоличные, а ближе к вечеру с гор спускались игривые ветерки, копошились, повизгивая, в кустарниках, дотрагивались до разгоряченных лбов прохладными, невесомыми ладонями. Все, что охватывал взгляд в мрачнеющем, готовящемся к ночи мире, было неописуемо прекрасно. Казалось в такие минуты, что, если лечь и приникнуть к земле внимательным ухом, то обязательно услышишь биение ее живого сердца.

— Мы здесь совсем как на необитаемом острове, — сказала как-то Кира. — В самом деле, Данила Степанович, объясните, почему мы никого не видим? Где дружелюбное местное население? Сюда вообще-то ступала нога человека, кроме вашей? Мы в Грузии или на Земле Санникова?

— Да нет, люди есть. Неподалеку три селения, вот там и в той стороне. Но здесь же питомник. В некотором смысле запретная зона. Летом наезжают всякие экспедиции. В основном летом. Но бывают и зимой. Недели три, как последние гости уехали. Вам уже скучно, Кира, без общества?

— О нет! Вы смеетесь надо мной? Я вижу, вижу, как вы иногда на меня поглядываете. Вы правы, я действительно городская фифочка, придурочное дитя асфальта. Но это все в прошлом. Честное слово, если бы можно было, я бы уже никогда отсюда не уехала. Я здесь счастлива. Это правда. Я нигде так не была счастлива, как здесь. Впрочем, что гадать, все равно вы скоро меня прогоните, не правда ли?

Она не дождалась ответа. Кременцов взял ее руку в свою и легонько погладил.