— Но как же вы его заполучили… А, ну да. Вы не помните. Тогда я даже не знаю, что делать. Сходите к алхимикам, но они вам вряд ли помогут, проклятия такого уровня — это все-таки не по их части. Остаются только ментальные маги, но это рискованно тем, что они могут попробовать взять вас под свой контроль, и тогда вам придется их убить, а это, я думаю, не слишком приятно. Слушайте, а вы уверены, что не хотите умереть? На территории храма и под моим личным присмотром?

— Не хочу, — сказал Гарри.

— Что ж, — доктор Брибенштокк развел руками. — Если пациент не хочет умереть, то медицина здесь бессильна. Я скажу ассистенту, чтобы он вернул вам деньги за консультацию. Конечно, я потратил время, но случай довольно интересный и оно того стоило, а поскольку я не могу вам помочь, то брать с вас деньги не слишком этично.

— Не надо, — сказал Гарри. — На самом деле, вы мне помогли.

— Да? — удивился доктор.

— Указали направление для поисков, — сказал Гарри. — К тому же, я богат и могу это себе позволить.

А если ты — смерть, то деньги не имею для тебя решающего значения.

Гарри попрощался с доктором, кивнул сидевшему в приемной ассистенту, спустился по лестнице, вышел на улицу и прогулялся до своего отеля пешком, и его снова никто не попытался убить.

С одной стороны, это было даже приятно. Но слом тенденции все равно настораживал.

Глава 16

Частного детектива звали Дойл.

Он был человеком среднего роста и весьма субтильного телосложения, носил помятый коричневый плащ, шляпу с широкими полями, трехдневную щетину и запах перегара, который не оставлял сомнений в том, чем он эти три дня занимался.

Одним словом, Дойл внушал доверие.

На стене его весьма скромного кабинета, рядом с императорской лицензией сыщика, висел потрепанный арбалет, два видавших виды кинжала и короткий меч с лезвием настолько зазубренным, что оно напоминало пилу.

Гарри провел пальцем по лезвию. Помимо того, что оно было зазубренным, оно было еще и тупым.

— Надо бы заточить, я знаю, — сказал Дойл. — Как говорил мой сержант, пусть земля ему будет рулоном колючей проволоки, о человеке можно судить по тому, в каком состоянии он поддерживает свое оружие. Но я этой хреновиной уже лет двадцать не пользуюсь, да и кузнеца приличного поблизости нет.

— Тогда зачем он вообще здесь висит? — поинтересовался Гарри.

— Не знаю, — сказал Дойл. — Когда я его сюда вешал, это показалось мне хорошей идеей. Разнообразить, так сказать, интерьер, создать нужную атмосферу, продемонстрировать клиенту готовность пустить в дело свой меч ради него… Понятия не имею, о чем я тогда вообще думал.

— Все мы порой принимаем решения, о которых потом жалеем, — сказал Гарри.

— Да я не то, чтобы жалею, скорее, сам себе удивляюсь, — сказал Дойл. — Вы из ордена странствующих философов и ваше предназначение — нести фигню в массы, или вас привело сюда какое-то дело?

— На входной двери было написано «решаю проблемы», — сказал Гарри. — У меня проблемы.

— Да, с этим ко мне, — сказал Дойл. — Не припомню ни одного прошедшего через эту дверь человека, у которого бы не было проблем. Впрочем, если бы я рассчитывал на что-то другое, я бы стал кондитером.

— А у вас есть талант к изготовлению сладостей?

— Нет, это омерзительно, — сказал Дойл. — Но кондитеры хотя бы не шляются по ночам, в промозглую погоду выслеживая очередную неверную женушку.