Никто не спрашивал, хотя многие удивлялись, почему Энн не забеременела. После смерти Бэзила титул графа перешел к его брату, хотя Энн, разумеется, осталась графиней Уэлдонской, вернее, графиней-вдовой Уэлдонской. Вот эту приставку она ненавидела.

Вечером пятого июня, в понедельник, они встретились в обеденном зале отеля «Ритц». Джек прибыл во фраке. Энн — в светло-зеленом шелковом платье, которое шло ей куда больше, чем эта ужасная форма.

— Я рада, что вы пришли в штатском, генерал.

Он улыбнулся:

— И я рад, что вы не надели форму.

Энн рассмеялась.

— Только прошу вас, пожалуйста, не зовите меня генералом. Звание у меня временное.

— Мистером Лиром?

— Нет, Джеком. Так меня зовут. Для меня Джек — не прозвище Джона.

— Хорошо. Тогда я — Энн.

— Вам, наверное, придется даровать мне свое прощение. По профессии я журналист, поэтому навел справки о вас и вашем прошлом. Неприлично, наверное, так поступать, но сделанного не вернешь.

— Отчего же неприлично? У меня тоже есть источники информации. Вы — Джек Лир, сын владельца американской компании по переработке вторсырья Эриха Лира и брат кинопродюсера Роберта Лира. Вам принадлежит сеть радиостанций в Америке, вы женаты с тысяча девятьсот тридцать первого года, и у вас двое детей.

Он кивнул:

— Это я, сознаюсь.

Энн улыбнулась, и Джек подумал, что это улыбка истинной аристократки.

— Более того, у вас интимная связь с этой милой английской толстушкой, которая возит вас. Это означает, что такая женщина, как я, то есть женщина, появляющаяся с вами в обществе, может не опасаться, что взыграют ваши, скажем так, плотские инстинкты. О них позаботились.

— Вам действительно нечего опасаться, Энн. Даже без Сесили в моей компании вам ничего не грозит.

Она рассмеялась:

— Да перестаньте, Джек! Даже с Сесили ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности, оставшись с вами наедине. Такая уж у вас репутация.

— Господи, за что?

Оставаясь наедине, Джек и Энн целовались. Дальше поцелуев они не заходили. Разве что со временем поцелуи Джека становились все более страстными. Энн их принимала.

— Я ездил на базу королевских ВВС в Кент, — рассказывал он ей как-то вечером. — Бомберы практически не встречают сопротивления. Ни истребителей «люфтваффе», ни зенитного огня. Наши самолеты могут бомбить любые цели. Война закончена, Энн. Мы победили.

Она кивнула:

— Для многих победа пришла слишком поздно.

Он обнял ее. На Энн было простенькое кремовое льняное платье.

— Я знаю, Энн. Знаю, о чем ты. И до окончательной победы погибнут еще очень и очень многие. Господи, когда я видел то наступление в Бельгии в тысяча девятьсот сороковом году…

Она поцеловала его, прошлась влажными губами по его губам.

— Почему вы не могли помочь нам раньше?

— Господи, мы хотели! Я хочу сказать, Рузвельт хотел. Я хотел. Энн… — Он оглядел ее уютную, со вкусом обставленную гостиную. — У тебя есть бренди? Я бы принес бутылку, но…

— Бренди предостаточно. Мы еще долго не выпьем то, что ты уже принес.

Джек сел на диван, Энн разлила бренди.

— Очевидно, мы должны радоваться, что война закончилась или скоро закончится.