Вот и теперь – «или в постель, или чего-нибудь бодрящего», заявило оно, «иначе думать не сможешь». Пришлось подчиниться…
Диона сделала несколько глотков горькой, душистой жидкости, отметила с удовлетворением, что в голове прояснилось. И приступила к любимому занятию – размышлению.
Итак, под каким предлогом можно подступиться к расспросам близких людей капитана Хиббита?
Представиться квейтанской журналисткой, собирающейся писать о нем очерк? Да нет, глупость какая… во-первых, в Квейтакке нет журналистов, во-вторых, кто бы им позволил писать что бы то ни было о секретном агенте?
Выдать себя за подругу детства, одноклассницу капитана, давно потерявшую его из виду? М-м-м… тоже не годится. Родился он и рос на Земле, стало быть, и подруга должна быть земная, а значит, до квейтанских его друзей добраться у нее возможности нет.
Что же это выходит – нужно искать отдельный подход к землянам и квейтанцам и сочинять разные легенды?… Да, задачка, похоже, непростая. И лучше, пожалуй, сперва дождаться списка, чтобы узнать, с кем именно придется иметь дело, а потом уж начинать думать…
Взгляд Дионы вновь остановился на бюсте ниамейского пророка, сумевшего каким-то образом собрать в своих «Откровениях» мудрость множества духовных учений из самых разных миров. И изложившего ее в чрезвычайно простой и доступной форме. Воистину великий был человек…
Гипсовые губы Маргила улыбались умно и лукаво, и Диона невольно улыбнулась тоже.
Заглянуть, что ли, в «Откровения», покуда больше нечем заняться? Вдруг пророк что-нибудь да подскажет!
Она неторопливо поднялась из-за стола, сняла с полки толстенькую книжицу в темном переплете, раскрыла где пришлось и не глядя ткнула пальцем в страницу.
«Ты уже знаешь то, о чем спрашиваешь», – гласила выбранная наугад строка. – «Ответ – всегда под рукой. Достаточно открыть глаза и уши, и вопрошающий отыщет его»…
* * *
Голос Папаша Муниц сорвал.
Он понял это, когда попытался созвать разбежавшихся актеров. Горло мучительно саднило, вместо слов изо рта вырывался только неразборчивый сип.
Покричала «дармоедов» Фина Пышечка, но безрезультатно – лес отзывался лишь эхом.
Будто корова языком слизнула всех восьмерых. Вместе с личными вещами. Даже приблудившийся цыган – и тот пропал, правда, бросив почему-то своего жеребца!..
И это было так странно и непонятно – не настолько же его боятся в самом деле, чтобы в преддверии кары за не устереженный фургон бежать куда глаза глядят, в ночь, в лесную чащобу? – что Папаша Муниц вместо привычной ярости впал в тяжкое недоумение.
И ощутил суеверный страх, которого не могли ему внушить даже волшебные существа.
Да, многовато, видно, оказалось впечатлений для одной-единственной ночи. Тут тебе и вынужденная остановка в глуши, и лесные девы, и внеплановый спектакль, и пожар, и побег труппы, и потеря голоса… Когда окончательно сделалось понятно, что на берегу они с женой остались вдвоем и никто из актеров, судя по всему, возвращаться не собирается, Муниц неожиданно ослабел – и душой и телом.
Колени у него подкосились, и, с размаху шлепнувшись на песок, железный старик… заплакал.
Фина Пышечка пометалась вокруг в растерянности, потом присела рядом и принялась его утешать.
– Ну что ты, что ты?… – тоскливо бормотала она. – Гады они, конечно, я понимаю… бросили нас, дряни бессовестные… но ведь мы же с тобой и не такое видали. Когда сгорел наш первый театр, вспомни – дом пришлось продать, чтобы купить фургоны и лошадей, лишнего куска хлеба не было… А сейчас у нас хоть золото есть – спасибо девам!. |