В дороге «Этанак» проанализировал кое-какую конфиденциальную информацию о монастыре, сообщенную мне Ханой, и я разработал план бегства из Дебре Дамо на случай крайней необходимости. Принципы «естественной» жизни в монастыре соблюдались очень строго. Мне с трудом верилось, что в мире найдется хотя бы один богач, готовый по доброй воле провести в подобной тюрьме несколько дней, не говоря уже о таком эпикурейце, как Коррам Хабир.

Мне удалось разузнать еще несколько любопытных деталей, например: монахи перебрались сюда с Земли тринадцать лет назад, тогда же, когда исчез Хабир, а территория монастыря была частной собственностью Коррама.

Вездеход на полной скорости несся по ухабам.

Я легонько похлопал по футляру с «Этанаком», таким образом подбадривая всех нас. Между прочим, пока я витал в облаках и думал о Хане, он успел проштудировать грамматику<style name="a0"> геез</style> — языка монахов Дебре Дамо и провести сравнительный лингвистический анализ с арабским языком, который схож с ним по строению. Результаты его штудий тут же обнаружились у меня в памяти. Приятно чему-то учиться, не прилагая для этого особых усилий.

— А вот и он, хаджи.

Фауд называет всех «хаджи», что по смыслу соответствует чему-то среднему между «ваше преосвященство» и «господин». Он указал поверх приборной доски на чернеющее за лобовым стеклом дно кратера.

Я стал внимательно разглядывать местность, надеясь отыскать какую-нибудь одинокую неприступную вершину, гордо вздымающуюся на горизонте, поскольку Дебре Дамо на геез означает «Священная гора», и основатели секты на Земле избрали своей обителью один из горных пиков. Однако вместо горы я увидел стену узкого и глубокого каньона, отвесно уходящую вниз. Сам каньон казался словно вырубленным гигантским топором посреди необъятной равнины.

— Славное местечко! — Фауд улыбнулся мне с той добродушной снисходительностью, которую обычно считают единственно возможной формой общения с душевнобольными… Вот мы и прибыли, хаджи. Монастырь на самом дне разлома, — сказал он невозмутимо, а я с замиранием сердца следил, как наш вездеход со скоростью десять метров в секунду несся к краю обрыва. Я уже начал подозревать водителя в склонности к суициду. Но в последнюю секунду Фауд вспомнил о тормозах, и мы замерли над бездной в клубах густой пыли.

Через лобовое стекло ничего уже нельзя было разглядеть. Надев шлемы и кислородные маски, мы выбрались из кабины, и тут я заметил, что нас встречают.

Поначалу я принял человека, закутанного в запыленную сутану из грубого сукна, за вылепленную из грязи скульптуру. И только когда клубы пыли понемногу рассеялись, я увидел монаха, вероятно, посланного святыми братьями встречать гостей.

Мы приблизились: за его спиной зловеще зияла источающая странное сияние пропасть. Что это было? Божественный свет? Несмотря на мое скептическое отношение к внешним эффектам, я не мог не признать: зрелище потрясало.

Фауд и монах обменялись приветствиями на геез. Я прислушивался к их разговору, привыкая к звучанию непривычной речи и одновременно стараясь всеми силами убедить себя, что мне не грозит скорая смерть от удушья. Когда атмосферное давление меньше земного в десять раз, то, даже напялив кислородную маску, чувствуешь, что жить тебе осталось недолго. Фауд представил мне монаха — его имя можно было перевести как Брат Процветание — я же в ответ что-то любезно промычал. А потом они почему-то заговорили о деньгах… ПОЧЕМУ?

— Хаджи, он говорит: спуститься вниз к монастырю стоит два серкля.

— Два серкля? В этих местах? Вам не кажется, что уважаемый Брат хватил через край? — НЕ УДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ЕГО НАЗЫВАЮТ «БРАТ ПРОЦВЕТАНИЕ»!

Фауд пожал плечами.

— Так он оценивает свою работу, а уж наше дело, соглашаться или нет.