– Боже… Я предпочла бы умереть. Ты только представь… быть пожизненно заточенной в собственное тело.

– По крайней мере у нее есть он, – сказала старшая сестра. – Он каждый день приносит книги, читает ей, а затем сидит примерно час, поглаживая мать по волосам и что то шепча. Хорошо, что у нее осталось хоть такое утешение.

Вторая сестра согласно кивнула и печально вздохнула.

Старая женщина и ее сын даже не подозревали, что за ними наблюдают. Она лежала неподвижно на спине, и сидящий рядом с ней на стуле сын видел ее не лишенный некоторого аристократизма профиль – высокий лоб и орлиный нос. Время от времени из уголков ее тонких губ начинала течь слюна, и сын промокал струйки сложенным вчетверо носовым платком. Он снова погладил ее по волосам и, склонившись так, что его губы почти касались уха, что то прошептал. От дуновения воздуха волосы на ее виске чуть шевелились.

– Я сегодня еще раз говорил с доктором, мама, и он сказал, что твое состояние стабильно. Ведь это хорошо, Мутти, не так ли? – Зная, что ответить мамочка не может, сын без какой бы то ни было паузы продолжил: – Доктор говорит, что после первого тяжелого удара ты перенесла серию вторичных, небольших кровоизлияний… Они то и причинили тебе больше всего вреда. Доктор сказал, что опасность новых ударов миновала и состояние не ухудшится, если я обеспечу тебе непрерывное лечение и уход. – Он помолчал немного, а затем медленно произнес: – Это означает, что у меня появилась возможность перевезти тебя домой. Когда я ему это сказал, он не обрадовался. Но ведь ты же не хочешь, Мутти, чтобы за тобой ухаживали чужие люди? Я сказал об этом доктору. Я сказал ему, что дома с родным сыном тебе будет гораздо лучше. Я заверил его, что обеспечу тебе уход на те часы, когда буду на работе, а все остальное время… а все остальные часы сам стану заботиться о тебе. Ведь ты позволишь мне это, не так ли? Я сказал ему, что в недавно купленной мной маленькой уютной квартирке тебя сможет навешать медицинская сестра. Доктор говорит, что я, если не передумаю, смогу забрать тебя к концу месяца. Разве это не замечательно?

Сын замолчал, позволяя мамочке глубже проникнуться этой мыслью. Он внимательно смотрел в выцветшие серые глаза на неподвижном лице, пытаясь уловить хоть какое то движение мысли. Но если старая женщина и испытывала в этот момент какие то эмоции, то прорваться наружу они так и не смогли. Он придвинулся еще ближе к кровати – ножки стула при этом заскрипели на полированном больничном полу – и продолжил:

– Мы оба, конечно, знаем, что все будет совсем не так, как я обещал доктору. – Сын по прежнему говорил ласково и успокаивающе. – Но ты же понимаешь, что я не мог сказать ему о другом доме… нашем доме. Я не мог сообщить ему, что на самом деле ты будешь целыми днями валяться в собственном дерьме. Не мог я сказать ему и о том, что часами буду изучать, насколько сохранилась в тебе способность ощущать боль. Согласись, Мутти, что я не мог поделиться этими мыслями с достойным эскулапом. – Он коротко, как то по детски рассмеялся и произнес: – Не думаю, что доктор разрешил бы мне взять мамочку домой, зная, что  ее там ожидает. Но не тревожься, я ему этого не скажу, и если не скажешь ты, то… впрочем, подобное вряд ли возможно. Ведь ты ничего не скажешь ему, Мутти, не так ли? Господь обездвижил тебя, мама, и заткнул тебе рот. Это был знак свыше. Сигнал для меня.

Голова старой женщины оставалась неподвижной, но одинокая слеза, появившись в уголке глаза, покатилась по изборожденной морщинами коже виска. Еще сильнее понизив голос, сын продолжил заговорщицким тоном:

– Ты и я будем вместе. Только ты и я. Больше ни единой души. И мы будем говорить о прошедших днях. О том времени, которое провели в нашем большом старом доме. О тех годах, когда я был ребенком. Я был тогда слаб, а ты – сильна.