|
Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет собою и - чуть толчек - мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь мерзости, - впрочем только мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки, за которую может суд наказать. В последнем случае он всегда умел себя сдерживать и даже сам себе дивился насчет этого в иных случаях. Он показался в столовой игумена ровно в тот миг, когда кончилась молитва, и все двинулись к столу. Остановившись на пороге, оглядел компанию и засмеялся длинным, наглым, злым смешком, всем отважно глядя в глаза. - А они-то думали, я уехал, а я вот он! - вскричал он на всю залу. Одно мгновение все смотрели на него в упор и молчали, и вдруг все почувствовали, что выйдет сейчас что-нибудь отвратительное, нелепое, с несомненным скандалом. Петр Александрович из самого благодушного настроения перешел немедленно в самое свирепое. Всё, что угасло было в его сердце и затихло, разом воскресло и поднялось. - Нет, вынести этого я не могу! - вскричал он, - совсем не могу и... никак не могу! Кровь бросилась ему в голову. Он даже спутался, но было уже не до слога, и он схватил свою шляпу. - Чего такого он не может? - вскричал Федор Павлович, - "никак не может и ни за что не может?" Ваше преподобие, входить мне аль нет? Принимаете сотрапезника? - Милости просим от всего сердца, - ответил игумен. - Господа! Позволю ли себе, - прибавил он вдруг, - просить вас от всей души, оставив случайные распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии, с молитвой ко господу, за смиренною трапезою нашей... - Нет, нет, невозможно, - крикнул как бы не в себе Петр Александрович. - А коли Петру Александровичу невозможно, так и мне невозможно, и я не останусь. Я с тем и шел. Я всюду теперь буду с Петром Александровичем: уйдете, Петр Александрович, и я пойду, останетесь и я останусь. Родственным-то согласием вы его наипаче кольнули, отец игумен: не признает он себя мне родственником? Так ли, фон-Зон? Вот и фон-Зон стоит. Здравствуй, фон-Зон. - Вы... это мне-с? - пробормотал изумленный помещик Максимов. - Конечно тебе, - крикнул Федор Павлович. - А то кому же? Не отцу же игумену быть фон-Зоном! - Да ведь и я не фон-Зон, я Максимов. - Нет, ты фон-Зон. Ваше преподобие, знаете вы что такое фон-Зон? Процесс такой уголовный был: его убили в блудилище - так кажется у вас сии места именуются - убили и ограбили, и несмотря на его почтенные лета, вколотили в ящик, закупорили и из Петербурга в Москву отослали в багажном вагоне, за нумером. А когда заколачивали, то блудные плясавицы пели песни и играли на гуслях, то-есть на фортоплясах. Так вот это тот самый фон-Зон и есть. Он из мертвых воскрес, так ли, фон-Зон? - Что же это такое? Как же это? - послышались голоса в группе иеромонахов. - Идем! - крикнул Петр Александрович, обращаясь к Калганову. - Нет-с, позвольте! - визгливо перебил Федор Павлович, шагнув еще шаг в комнату, - позвольте и мне довершить. Там в келье ославили меня, что я будто бы непочтительно вел себя, а именно тем, что про пискариков крикнул. Петр Александрович Миусов, родственник мой, любит, чтобы в речи было plus de noblesse que de sincerite, а я обратно люблю, чтобы в моей речи было plus de sincerite que de noblesse, и - наплевать на noblesse! Так ли, фон-Зон? Позвольте, отец игумен, я хоть и шут, и представляюсь шутом, но я рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я рыцарь чести, а в Петре Александровиче - прищемленное самолюбие и ничего больше. Я и приехал-то может быть сюда давеча, чтобы посмотреть да высказать. |
