Брэдбери затосковал. Всё в Ирландии казалось ему чужим.

Иногда даже становилось страшно — как когда-то в Мексике с ее культом смерти. Панические настроения охватывали писателя; впоследствии он не раз признавался Сэму Уэллеру в том, как тяжело ему было в те дни. Он входил в жизнь грубых героев Германа Мелвилла, искал нужные слова для диалогов. Иногда запутывался в построениях сюжета, но не хотел лишний раз говорить об этом с Хьюстоном. Вдруг режиссер примет его сомнения за непрофессионализм и отстранит от работы, как не раз проделывал это с другими помощниками.

В начале октября Рей положил перед Хьюстоном первые 50 страниц сценария.

— Вот, Джон, моя рукопись, — сказал он. — Если вам не понравится то, что я написал, можете распрощаться со мной. Я не буду возражать. Я даже не стану требовать с вас гонорар, просто помогите мне и Мэгги с детьми вернуться домой.

— Хорошо, — кивнул Хьюстон. — Поднимитесь в гостиную, прилягте там на диван и вздремните, пока я читаю.

Вздремните… Легко сказать…

Два часа Рей валялся на проклятом диване…

Наконец внизу раздался голос Хьюстона. Рей вышел на лестницу и увидел режиссера с неизменным бокалом виски в руке.

— Налейте и себе, Рей. Можете спокойно заканчивать сценарий.

Это были волшебные слова. Рей сразу простил Хьюстону все обиды и насмешки.

«От облегчения, от избытка чувств я тогда просто расплакался, — признавался позже Брэдбери своему биографу. — Я в один момент забыл все обиды, ведь это сам Джон Хьюстон принял мой вариант! В тот момент я обожал его, любил. Добрые слова всегда много для меня значили, а тут слова самого Джона Хьюстона! Это очень много для меня значило!»

Но Рей рано радовался.

Он еще плохо знал Хьюстона.

Почувствовав внутреннюю неуверенность своего сценариста, его мягкость, его желание угадать возможное развитие сюжета, режиссер начал откровенно высмеивать страхи Рея. Например, его страх летать самолетами. Он бесцеремонно вслух говорил, что такие люди, как Брэдбери, делают человечество бескрылым. Хуже того, Джон Хьюстон стал высмеивать Рея даже при совершенно незнакомых людях. Однажды в присутствии двух ирландцев Хьюстон заявил: «Мне кажется, что наш друг Рей Брэдбери никогда не выкладывается полностью. Не знаю почему. Может, просто не умеет жить нашим общим делом».

Конечно, Мэгги все это видела.

Она сама начинала нервничать, сердилась.

А Рей терялся, он не знал, как себя вести. Иногда пытался подыгрывать шуткам Хьюстона, пил виски больше, чем мог выпить. Рождественские праздники Мэгги и Рей встретили в Килкоке. Хьюстон подарил своей жене прекрасную лошадь; Рикки решила прокатиться, но, к ужасу собравшихся гостей, не сумела удержаться в седле. Рей бросился на помощь, но ледяной голос Джона Хьюстона остановил его:

«Рикки, зачем вы пугаете такое замечательное животное?»

Время от времени Рей пытался бунтовать. Но почувствовав опасное напряжение, Хьюстон, опытный психолог, вовремя хвалил Брэдбери за очередную фразу в сценарии, и Брэдбери всегда покупался на комплименты. Мэгги наблюдала за этим с откровенным отвращением. Когда однажды Хьюстон при ней задумчиво спросил: «А не включить ли нам, Рей, в будущий фильм любовную линию?» — Мэгги только презрительно посмотрела на мужа. «Любовная линия на китобойном корабле? Да это же полный абсурд, Джон!» — вспылил Брэдбери.

В конце концов у Мэгги лопнуло терпение.

«Никогда не знаешь, как девчонка в какой-то миг становится рысью».

Боясь повлиять на судьбу контракта, так удачно (казалось бы) заключенного мужем с Джоном Хьюстоном, Мэгги решила уехать. В январе она купила билеты в Италию и поставила мужа перед фактом: «Не хочу смотреть, как тебя унижают».

Отъезд Мэгги обеспокоил Хьюстона.