— А вы нездешний? — мотоциклист с авоськой, полной продуктов, вышел из дверей магазина.

— ГДАХ! — ударила дверь, приведенная в движение тугой пружиной, моя рука от неожиданности дернулась и крупинки ванилина полетели на землю.

— Еду в Талицу, — проговорил я. — На попутках.

— И что, охотно берут попутчиков? — удивился мужчина. — Долго уже едете?

— Утром был в Минске. Тут вот правда завис, с этим ванилином и с этими мошками… Мне б на трассу выбраться — дело бы пошло веселее. А то такое чувство что Слуцк — это одна большая промзона!

С сомнением оглядев мои габариты и объемистый рюкзак, мотоциклист спросил, переходя на «ты»:

— В коляску влезешь? Я аж до Комарович тебя довезти могу, если сотня кэмэ в коляске не испугает. Особого удобства не предвидится, так и знай!

— В моем положении выбирать не приходится… А до Талицы мне сколько останется?

— Километров пятнадцать — двадцать…

— Ну это в случае чего и пешком можно! — выдохнул я.

— Да ладно — пешком! Подберет кто-нибудь! Залезай уже в коляску, пекарь… Да погоди ты, там же второй шлем лежит… И вот — авоську пристрой, да смотри не раздави! Я тоже ванилина взял, жене подарю — булки печь, и от мошек.

* * *

Хотелось свежих впечатлений и приключений? Кушайте, товарищ Белозор. Не обляпайтесь.

За Любанью нас догнали жуткие черные тучи и грянул дождь — настоящий, майский, с оглушительными раскатами грома и молниями, рассекающими небо напополам. Конечно, мы в это время ехали среди полей, и ни одного долбаного деревца в округе не намечалось. Самой высокой точкой на километр окрест оказалась башка мотоциклиста Габышева — так он представился.

Мы вымокли до нитки, несмотря на мою брезентовую куртку и его кожаный мотоциклический… мотоцикловый… мотоциклетный? В общем — у него был реглан, или тужурка — конкретная такая верхняя одежда из плотной кожи. Как у плохих чекистов в фильмах про сталинские времена, снятые в начала двадцать первого века.

Ни реглан, ни брезентуха нас не спасли. А дополнительный защитный слой из налепленных мошек не спас «Урал». Нет, молнией по макушке Габышев не получил, мотоцикл просто в какой-то момент выплюнул из выхлопной трубы струю воды и заглох.

— У, кур-р-рва! — Габышев яростно пытался завести железного коня, дергал всеми руками и ногами, что-то крутил и страшно ругался — но тщетно.

Ливень усиливался, а мы толкали мотоцикл с коляской по трассе с упрямством обреченных. Мимо проскочил одинокий «жигуленок», обдав нас порцией холодной жижи из-под колес и не остановившись.

— Знаете, почему я больше всего люблю пешие походы как вид туризма, товарищ Габышев? — спросил я и сдул с носа крупные дождевые капли.

— И почему же? — Габышев стянул с себя шлем и темные очки, и вдруг оказалось, что он имеет внешность, характерную скорее для уроженца Якутии или, например, Бурятии, но никак не полесской глубинки.

— Потому что в конце концов весь этот транспорт приходится тащить на себе. Байдарки нужно обносить берегом вокруг бобровых плотин, велосипед — переть на плечах, когда пробьешь камеру или сломаешь спицы. Машину или мотоцикл — вот, толкать, когда заглохнут…

— Резон в ваших словах есть, Герман! — длинные, до плеч волосы Габышева стали похожи на мокрые черные сосульки.