Имея предельно вышколенную и слаженно маневрирующую на самых полных скоростях летучую эскадру из 5 имевшихся у него новых броненосцев, З. П. Рожественских мог, и не вступая в бой, занять угрожающее положение в тылу японского флота и так осуществить знаменитый принцип "fleet in being". Это было вполне осуществимо даже при временных перебоях в снабжении углем, когда весь флот можно было укрыть в какой-либо из бухт по пути следования и, переведя большинство кораблей на масляное освещение (такую форму сбережения угля настойчиво пропагандировал С. О. Макаров), все силы обратить на тренировку ударного ядра. Таким путем несколько лет сберегалась русская бизертская эскадра. Но из всех возможных вариантов З. П. Рожественский избрал самый безнадежный и гибельный – прорыв во Владивосток. Всякое иное решение, объяснял он следственной комиссии, вызвало бы огромный взрыв народного негодования, "которому не было бы границ, а разложение флота, первопричиной которого ныне считается Цусимское поражение, удивило бы крайних анархистов".

В кают-компании броненосца "Император Александр III".

Этими придуманными в плену уловками адмирал пытался скрыть сокровенное, в чем, может быть, боялся признаться и самому себе, – непоколебимо сложившуюся у него уверенность, что в бой во главе этого флота ему идти не придется. Это скрывалось до 1917 г., когда авторы исторического исследования МГШ написали: …его весьма "секретная корреспонденция" (речь шла, видимо, об обмене шифрованными телеграммами с императором – P. М.) не давала ясных указаний на то, что единственной возможной целью своего похода адмирал считает демонстрацию". Далее уже более определенно говорилось: "У него оставалась затаенная надежда лишь на второе решение, а именно на то, что мир будет заключен ранее, чем ему придется приступить к окончательному решению своей задачи…"

Но вместо ожидаемого и казавшегося единственным (после падения Порт-Артура) приказа о возвращении он получил приказ ждать подкреплений, которые сделают эскадру способной вступить в бой с японским флотом. Это было первое потрясение, повлиявшее на психику адмирала. По-прежнему не решаясь дать знать императору, что одолеть японцев он считает совершенно невозможным, командующий прибег к серии отчаянных маневров, имеющих целью внушить Николаю II мысль о возвращении эскадры, прямо от себя ее не высказывая. Всячески открещиваясь от отправлявшихся ему подкреплений, он сумел уговорить императора отложить время присоединения эскадры Н. И. Небогатова (зачем делать ей лишний 2000-мильный путь к Мадагаскару!) до прибытия 2-й эскадры к берегам Индокитая: за это время обстановка могла измениться в пользу З. П. Рожественского. Но этого не произошло.

Делая последнюю попытку откреститься от подкреплений Небогатова (они уже полностью лишали оснований уклоняться от боя), он дошел до того, что нежелание соединяться с отрядом Небогатова мотивировал наличием в его составе 8 транспортов, которые-де вместо усиления эскадры только ослабят ее необходимостью выделять силы для их охраны. Словно его заставляли идти в бой, непременно взяв с собой эти транспорты! Той же шитой белыми нитками хитростью было и мнение о том, что целесообразность присоединения Н. И. Небогатова может выясниться лишь по опыту первых боевых соприкосновений с японским флотом. Как будто японцы обещали ему время и возможность подумать об этом! Отсюда и постоянные запугивания императора огромностью ожидаемых потерь ("дойдет четвертая часть"), трудностями похода, невыносимостью для экипажей существования в условиях тропиков на Мадагаскаре – о чем его предупреждали в Петергофе! – и постоянно нагнетаемая в приказах, донесениях и письмах картина полной неспособности командиров кораблей справиться со своими обязанностями, отчего и адмирал не в состоянии добиться от эскадры какого- либо уровня боеспособности.