На начальницу Ольга Ивановна нисколько не была похожа. Молодая, веселая, случалось, она даже плакала, когда что-нибудь в отделении сильно не ладилось. А связистскую работу знала она досконально: могла посидеть за аппаратурой, отстучать и принять телеграмму, соединить на коммутаторе абонентов, оформить любую почтовую операцию.

В дни зарплаты деньги лежали у Ольги Ивановны на столе в конвертах, с фамилиями. Всякий работник подходил к столу и брал свой конверт. Расписывался в ведомости. Сходилось копейка в копейку, чужого никому не надо было.

Перед праздниками Ольга Ивановна причесывала женщин: она умела это делать даже горячим способом, щипцы были у нее собственные, грела их на электрической плитке. У Анны Максимовны с радиоузла уж на что были редкие волосы, а под руками Ольги Ивановны получались взбитые, как торт.

Придумала Ольга Ивановна каждый год, весной, справлять юбилеи работников по выслуге лет. Праздновали семейно: кто варил брагу, кто приготавливал жаркое, кто пек пироги. А еще приносили свою квашеную капусту, соленые огурцы, грибы. Самую большую комнату — операционный зал почты — приспосабливали после рабочего дня под пир.

На подарки юбилярам скидывались, кто по сколько мог. Мужчинам покупали рубаху, а женщинам — отрез на платье.

Узнав, что поселковые связисты пируют, районное начальство стало наезжать: привезут благодарственный адрес юбиляру, а потом гуляют на дармовщину весь вечер. С женами даже приезжали.

Рядом с начальником районной конторы Ольга Ивановна сажала Диму Путятина — он выпивал килограмм без особых для себя последствий. Дима и подливал начальнику, и сочинял такие идейные тосты, что не откажешься: за бесперебойную связь, за своевременную доставку периодической печати, за хорошую слышимость, за безаварийность.

Через час начальник пускался плясать вприсядку, а еще чуть погодя его вместе с супругой наваливали в «пикап» и увозили домой.

Когда Ольгу Ивановну перевели в другой район, плакало все отделение, плакала и она, несмотря на повышение в должности и в зарплате.

И вот приехал новый поселковый начальник.

Все осталось по-прежнему, никаких своих порядков Петр Васильевич не заводил. На работу являлся аккуратно, вовремя. Придет, заберется за свой стол в углу операционного зала и согнется над бумагами. Задумавшись, он отрывался от бумаг и смотрел перед собой дымными глазами, в них курилась тоска.

Если к нему обращались с каким-нибудь служебным делом, он выслушивал внимательно, не перебивая, даже кивал одобряюще, а потом произносил:

— Это серьезный вопрос. Я подумаю.

Бывало, что капризные клиенты требовали с него свежего клея на посылочном столе или неразбавленных чернил в чернильницах, — Петр Васильевич тоже сочувствовал им.

— Хороший сигнал, — говорил он.

Подымался он из-за своего стола редко — только в обеденный перерыв и по нужде.

Кормился Петр Васильевич дома, стряпал на себя сам. Женщины-связистки сперва жалели его, думали, может, у него больной желудок. Но потом отметили, что забирает он в магазине и селедку, и соленые огурцы, и капусту. Стряпня его была не холостяцкая — готовил он настоящие щи, жарил второе. Видно, не лень ему было обихаживать себя.

По документам Петру Васильевичу было сорок три года — возраст, по нынешнему времени, еще интересный, в таких годах еще можно пользоваться жизнью. Однако связисты не замечали, чтобы он свободно пользовался.

В отделении, на телеграфе и на коммутаторе, работало много девушек. Зарплата им идет маленькая — хуже связисток никто не получает, — но на работу ходят они прибранные, в выходной одежде. Это заведено у них так, потому что мало ли кто может заглянуть вечером позвонить по телефону или отправить телеграмму. С такого случайного знакомства и произойдет перемена судьбы к лучшему.