…Лётчик как-то странно присел и вдруг улыбнулся криво. Губы у него дрожали. Он замотал головой и заторопился словами:

— Донт шут… Плиз, бойз… донт шут… — потом, словно что-то вспомнив, торопливо полез в нагрудный карман, и я, так же стремительно забыв английский, завизжал:

— Стой, гад!!!

Он тихо вскрикнул, отдёрнул руку и снова криво улыбнулся:

— Но… но, бой… Вэйт э минэт, плиз… Донт шут… Плиз, итс мани, онли мани… — он всё-таки влез в карман, что-то там драл и рвал, не переставая жалко улыбаться, потом достал ладонь и протянул её к нам. — Фор ю… анд юо фрэнд, фор хим, бойз… Мани, голд… Тэйк, донт шут…

Я не сразу понял, что за кругляши у него в ладони — их там было больше десятка, явно тяжёлых, отсвечивающих красивым медовым блеском. А он всё улыбался, тянул дрожащую руку и говорил:

— Фор годнесс сэйк… донт шут… Ай хэв чу бойз ту… чу бойз, ю андестенд?

Тэйк голд, энд ай го…

— Чё он хочет? — тупо спросил я, не опуская карабина. Генка тихо сказал:

— Даёт деньги, чтобы отпустили… Лихач… Леш, дай карабин.

— На… э, зачем? — я сжал пальцы на ложе. Генка посмотрел мне в глаза и тихо сказал:

— Дай.

Я разжал пальцы, как под гипнозом…

…Золотые монеты посыпались из ладони. Лётчик вдруг подломился в коленях и, рухнув на землю, уже не тянул руку к нам, а как бы закрывался ею, трясущейся, с растопыренными пальцами, и его глаза блестели какой-то масляной животной плёнкой. Он открыл рот — и вместо слов оттуда вырвался вой. Это был дикий, непереносимый звук — я отшатнулся, не в силах его слышать — вой, в котором уже не было ничего человеческого, никаких чувств, кроме одного бесконечного ужаса. Так не кричали даже сгоравшие заживо в домах, которые, может быть, сжёг этот крепкий, красивый человек, похожий на героя боевика.

— Страшно умирать, сука? — спокойно и даже как-то равнодушно спросил Генка, поднимая карабин. — Моя мама тоже кричала, гад. И я кричал… Пусть и твои дети покричат. Получи!

Он неловко нажал пальцем забинтованной руки на спуск, выстрелив лётчику в лицо прямо сквозь крупно дрожащую, холёную ладонь.

— В воздушных боях этой ночью сбито восемь истребителей-бомбардировщиков и два штурмовика противника, — читал Пашка сводку штаба с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ТОЛЬКО ДЛЯ ОФИЦЕРСКОГО СОСТАВА». — Наши потери — два истребителя МиГ-29…

Надсотник Верещагин проверял списки новичков. За прошлые два дня в дружину записалось 16 добровольцев, в их числе — три женщины.

— …сформированные в Зауралье части РНВ, казачьи подразделения и переформированные части старой армии, подчинённые РНВ, сейчас насчитывают до полумиллиона человек… — Пашка зевнул. — Оккупационные войска по-прежнему занимают позиции вдоль западных отрогов Уральских гор. Китай заявляет, что ни в коем случае не позволит втянуть себя в войну на чьей-либо стороне…

— Отдохни, — сказал надсотник. Встал, одёргивая форму. — А я пойду пройдусь.

ИМЯ ДЛЯ ОТРЯДА

Руки полковника Палмера тряслись. Не от страха — от гнева. Инструктор при польско-хорватской бригаде, опытный военный, он никогда не поверил бы, что может испытывать такой гнев. Больше всего ему хотелось набить морду генералу Новотны.

Что было невозможно по нескольким причинам.