— А ты сколько таких наделал? — спросил Змейс, валявшийся рядом на куске пенки. — Кла-а-ассс — идёт мутант, ногой дёрг, чик, щёлк — он думает, что ещё типа упасть или там отскочить успеет, а тут сразу — бумц! И лохмотья по стенам.

— Ещё четыре штуки, — ответил Боже. — Ставьте с умом.

— Тогда Тугрику не давайте, — сказал Лёшка, самый мелкий в компании (ему недавно исполнилось девять лет). Смуглый (и от того не такой грязный, как остальные) Тугрик потянулся было отвесить обнаглевшему мальку щелбан, но узрел солидный кулак Тонны, колючий взгляд Серёжки — и увял, что-то пробормотав — угрожающе, но под нос.

— Дадим Просто, Дю и две Машуте, — подал голос Серёжка, щурившийся на солнце, как котёнок — как будто и не он только что заморозил взглядом Тугрика. — Маш, слышишь?

— Слышу, — кивнул послушно похожая даже сейчас на куколку одиннадцатилетняя девочка. — Только можно я не буду около украинского штаба ставить? Там правда хорошие люди. Никогда не лезут и всегда по-доброму. Серёжка, можно?

— Не ставь, — хмуро ответил Серёжка.

— Я поставлю, — спокойно вызвался Дю — высокий, похожий на мальчишку-викинга из книжки, парень 13–14 лет.

— Нет, — отрезал Серёжка. — Никто там ставить не будет.

— Ясно, — так же спокойно сказал Дю.

Полусидя около стены, Боже смотрел в снятый сепаратор глушителя, как в подзорную трубу.

— Что видишь? — поинтересовался Серёжка, усаживаясь рядом со скрещенными ногами и подбрасывая футбольный мяч — когда-то чёрно-белый, а теперь чёрно-серый или даже чёрно-чёрный. Боже пожал плечами. — Конца войны не видно?

— «Сибиряки» идут, — сообщил черногорец, опуская «трубу». — Играть будете?

— Конечно, — Серёжка плавным движением встал, одновременно подбросив и снова поймав мяч. — Слушай, чего ты с нами не играешь? У вас же хороший клуб. Этот. Црвена Звезда.

— Црвена Застава, — поправил Боже. — И не у нас, а у сербов. Не, неохота.

— Как хочешь, — Серёжка пару раз стукнул мяч коленом, свистнул и пошёл навстречу спускающимся по проходу между разрушенных трибун ребятам с улицы Героев-Сибиряков. Это могло показаться диким, но вот уже несколько недель в полуразрушенном «Факеле» уцелевшие мальчишки и девчонки собирались по вечерам — гонять мяч. Настолько диким, что, когда Серёжка первый раз сообщил вечером, что идёт играть в футбол, Боже — тогда ещё не вполне оправившийся от контузии — думал, что ослышался.

А сейчас он сидел и думал, как это странно и смешно: сидеть во вражеском тылу на разваленном стадионе посреди разрушенного трёхмесячными боями города посреди сентябрьского вечера и смотреть, как полтора десятка оборванных мальчишек сговариваются, делятся на команды, канаются на палке… Он заученными, непроизвольно-быстрыми движениями собрал «винторез» и, поднявшись на ноги, неспешно пошёл наверх — туда, откуда было видно окрестности. По опыту черногорец знал, что в такие минуты ставить «на часы» кого-то из мальчишек бесполезно: они всё равно будет смотреть на поле, пока наступающая темнота позволяет различить мяч в ногах и над головами игроков.

Позади кто-то крикнул звонко:

— Игра! — и Боже, услышав тугой удар хорошо накачанного мяча под чьей-то ногой, на миг обернулся, чтобы увидеть, как Серёжка принимает пас головой и посылает мяч дальше — к импровизированным вражеским воротам, под правую ногу Змейса.