Отряд Батяни — бригада «Вихрь» — насчитывал по последним данным 2237 человек. И над его штабным «Гусаром» вызывающе, как на параде, развевалось чёрно-жёлто-белое знамя с алой надписью наискось:

ВРАГАМ РОССИИ — СМЕРТЬ!

Батяня — в прошлом майор Евгений Ларионов — задумчиво смотрел в окно. Где-то в этих местах полгода назад погибла его семья. Всем он говорил — пропала без вести. Но сам понимал — погибла… И старался думать только о том, что видит и чем живёт сейчас. В эту минуту.

Не появятся над колонной чёрные кресты штурмовиков. Не нагрянут киношно-лихие спецназовцы. Не преградит дорогу чужая бронетехника. Кончилось их время! Холодно, суки, холодно вам — и густеет смазка, и глохнут моторы, и рассыпаются гусеницы, и осекается оружие в замёрзших руках, и Седой Бог снова сражается за Россию. А мы — мы выживем. Не замёрзнем. Протянем. Мы — русские. В России живём. Не пропадём, только сейчас — вперёд!

Отряд Батяни шёл на Боровое, чтобы пробить блокаду Воронежа, установить прочную связь с гарнизоном и начать активные наступательные действия под командой генерал-лейтенанта Ромашова.

В помещении было холодно — не выше +10…12 градусов по Цельсию. Но сидящим за столом офицерам и это казалось благом — в их собственных штабах температура держалась куда ниже. Временами кто-то сдержанно кашлял или шевелился, но в целом стояла тишина — такая, что голос четырёхзвёздного генерала Пола Эмери, командующего миссией НАТО-ООН в Воронеже, звучал невероятно ясно и чётко, хотя американец говорил негромко:

— Таким образом, мы поставлены перед фактом. Русские войска и части наёмников вышли на востоке, — огонёк лазерной указки метнулся к карте, с лёгким шорохом туда же повернулись головы, — на правобережье Волги. На севере — подходят к Нижнему Новгороду. На юге — к Саратову. Украинско-белорусская армия взяла Люблин. Наши польские части сражаться отказываются и требуют вернуть их домой. Украинцы перебегают к русским массово. Почти все части ООН сражаются только под прицелом наших пулемётов. Не далее как вчера морские пехотинцы вынуждены были расстрелять из скорострельных пушек почти две сотни египетских солдат, намеревавшихся силой захватить транспортные самолёты…

— Сэр, это бесполезно, — сказал угрюмо бригадир ВВС. — Ни для кого не секрет, что воздушного моста не существует. Аэродром у русских, и они на него принимают, что хотят. А мы дай бог сажаем один самолёт в два-три дня. Остальные падают над лесами, в которых полно партизан с ракетами…

— Это не партизаны, — поднял голову румынский полковник. — Нам пора взглянуть правде в глаза. В блокаде не русские, в блокаде мы. В лесах вокруг нас настоящая армия — не менее восьми тысяч человек. В городе — больше двенадцати тысяч защитников. У нас людей примерно столько же, но и топлива, и боеприпасов, и снаряжения, и продуктов у них сейчас больше. И их самих больше с каждым днём. А нас меньше и меньше… Как вы думаете, господа, — румын вдруг порывисто встал, — пощадят ли нас русские, если…

— Полковник Станеску! — повысил голос Эмери.

Но румын — его лицо вдруг исказилось — крикнул в ответ:

— Не кричите на меня, господин генерал! Лучше скажите, как дела на вашей исторической родине?! Говорят, что бои между гражданскими гвардейцами и чёрными братьями идут в двадцати пяти штатах из пятидесяти, а двадцать штатов вы не контролируете вообще?! Я знаю, что вы собираетесь делать! — от ярости и волнения речь румына стала неразборчивой, он сбивался на родной язык и бурно жестикулировал.