— Он хотя бы знает, куда можно податься, — возразил я.

— Куда? К его дружкам-людоедам? — фыркнул ирландец.

— А на палантация щас жрать дают… — протянул Муванга.

Я покосился на него. Ага, в тюрьме сейчас ужин, макароны дают. Хорошо, если там сейчас до сих пор тушат пожар и ловят разбежавшихся ниггеров. А ведь могли уже всё потушить, всех изловить и отправиться по нашему следу с собаками.

Жрать и правда хотелось, пустое брюхо недовольно ворчало. Может, стоило прокрасться в усадьбу и прихватить что-нибудь с кухни, но это уже было чересчур опасно. Так можно было и не выбраться с плантации. Но мы выбрались, и это главное. Я вдруг рассмеялся.

Шон покосился на меня, как на безумного. Он, похоже, тоже не до конца осознавал случившееся. Я рассмеялся ещё сильнее, глаза подёрнулись пеленой слёз, я размазал их рукой по грязному лицу, не прекращая истерически смеяться. Всё закончилось. Всё, не будет больше никакого тростника, плетей, охраны, пустой похлёбки и маисовых лепёшек. Я шумно выдохнул, всхлипнул, пытаясь отдышаться. От смеха заболел живот, и я понял, что впервые за всё время тут от души посмеялся.

— Ты понимаешь? Понимаешь, нет? Мы выбрались! — истерический смех вырывался из меня, как всполохи пламени.

Шон слабо улыбнулся.

— Всё! Нахер эту плантацию! — воскликнул я.

Я чувствовал себя так, будто во мне заменили севшую батарейку. Я много раз представлял себе, как это будет, и вот, мы вчетвером сидим в лесу, голодные, уставшие, оборванные, но зато — свободные. И один только этот факт придавал мне сил. Хотелось смеяться и петь, и я не понимал, почему остальные не чувствуют то же самое.

Негры понуро сидели и ждали, когда я прикажу снова отправляться в путь, Шон глядел на меня снисходительно, словно на ребёнка. Ну, он-то не в первый раз сбегает, да и на плантации у месье Блеза не так уж и долго провёл. Ну или он справедливо полагал, что радоваться ещё рано, пока мы не выбрались из леса или вообще с острова.

Я утёр лицо, поднялся на ноги, оглядел своих спутников. Захотелось вдруг сказать какую-нибудь воодушевляющую речь, но по их лицам я увидел, что она будет совсем не к месту. Поэтому я просто сказал:

— Идём.

Шон кивнул, нехотя поднимаясь, негры пока сидели, надеясь урвать хотя бы лишнюю секунду отдыха.

— Живо встали, скоты ленивые! — рыкнул ирландец. — Зачем ты их вообще взял?..

Муванга, опираясь на мушкет, который он по-прежнему тащил с собой, безропотно исполнил приказ. Обонге снова пришлось помогать.

— Не знаю, — честно признался я. — Пригодятся. Обонга вот знает, где тут беглые живут.

— И на кой хрен они нам сдались? — фыркнул Шон.

— А что ты предлагаешь?! По лесу шастать и шишки собирать? Охотиться? У нас даже ни одной пули нет! — разозлился я. — Пойдём к ним, авось помогут.

— А может, и не помогут, — проворчал ирландец.

Я бы пожал плечами, если бы на моём плече не висел Обонга, едва переставляя ноги.

— Может, и не помогут, — согласился я. — Но могут и помочь. Так что давай сперва уйдём подальше отсюда, а там уже решим, что делать.

Какое-то время мы прошли молча, и только наше тяжёлое дыхание вливалось в шорохи, писк, птичьи крики и прочие лесные звуки. Мы продолжали идти прочь от плантации, поднимаясь по пологому склону.

— Пить… Охота… — тяжело дыша, произнёс Муванга.

Я был с ним солидарен. Пить хотелось так, что язык начинал распухать от жажды, ворочаясь во рту, будто выброшенный на берег кит.