— Удар чем? — уточнил Каширин.

— Тяжелым предметом.

— Скажите, доктор, вы можете разрешить мне небольшую беседу с девушкой?

— Она только сейчас уснула.

— Вот мой телефон. — Каширин вырвал из блокнота листок и передал его врачу. — Я прошу, как только вы сочтете это возможным, позвонить мне. — Полковник посмотрел на часы и, почувствовав непреодолимую усталость, решил ехать домой.

В девять утра Каширин побрился, принял душ и, как всегда, бодрый и свежий, вышел на улицу по сигналу машины.

Непогода улеглась. Было солнечно и безветренно. Выпавший за ночь снег больно слепил глаза. В обычные шумы проснувшегося города, словно птичий перехлест, врезался звон скребков и лопат.

Каширин постоял у подъезда. На чистом морозном воздухе дышалось легко. Подумал и, отпустив машину, пошел пешком. Придя в Управление, у себя на столе полковник нашел обстоятельный ответ МУРа на телефонный запрос по делу покушения на Марию Крылову:

«…Удар был нанесен в затылочную часть головы бутылкой. Следователем Куприяновым была найдена эта бутылка в снежном сугробе. Обнаруженные на бутылке отпечатки пальцев были сфотографированы. Оказалось, что некоторые пальцевые узоры чрезвычайно характерны, к тому же отпечаток одного из пальцев имел след рубца, проходившего через всю фалангу.

Проверка большого числа дактилокарт на зарегистрированных преступников позволила установить, что отпечатки пальцев на бутылке принадлежат Николаю Пряхину, 1916 года рождения, он же Борис Катков, он же Василий Лыньков, по кличке Васька Конь, осужденному согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года. Бежал из места заключения в октябре прошлого года».

«Октябрь, ноябрь, декабрь, — мысленно подсчитал полковник, — три месяца такой негодяй на свободе!»

Вошел капитан Гаев и доложил:

— Звонили из института имени Склифосовского, просили вас, товарищ полковник.

— Когда экспресс прибывает в Ленинград? — спросил Каширин.

— В одиннадцать тридцать, — ответил Гаев.

Полковник посмотрел на часы. Времени достаточно, можно побывать у Крыловой.

— Если Никитин даст о себе знать, сообщите мне. Я буду в Управлении к одиннадцати тридцати, — распорядился полковник и вышел из кабинета.

Крылову поместили в отдельную палату. Сквозь большое, до самого потолка окно щедрые солнечные лучи заливали комнату. На столе около кровати стояла корзина пышных гортензий.

Маша встретила Каширина смущенной улыбкой, как бы говорящей: «Ну вот, опять я беспокою вас своими делами…» Она протянула ему руку, и полковник ощутил крепкое пожатие ее тонких горячих пальцев.

Смуглое, похудевшее лицо ее с легкой краской румянца на щеках, на фоне белоснежных бинтов, прикрывающих голову, казалось темным, как на фресках старинного новгородского письма.

— Не думал я, Машенька, что доведется встретиться с вами здесь, в больничной палате…

— Не надо, Сергей Васильевич, — перебила она, — все хорошо и через несколько дней я буду дома.

— Врачи ограничили нашу беседу временем, поэтому я прошу вас, Машенька, если это вас не очень утомит, рассказать мне все, что вы сами найдете нужным.

— Рассказ будет короткий, — предупредила она. — В десять часов вечера я вышла пройтись перед сном. Люба осталась в санатории смотреть кинофильм. В парке было безлюдно. Шел снег, и сильный ветер раскачивал фонари. Вдруг передо мной оказался человек, невысокий, коренастый. Он был одет в кожаную тужурку на молнии и меховую шапку.