Лжецы и мертвец. Никто из них не мог поведать ему правду.

Листок бумаги с красными надписями и пятнами крови цвета ржавчины тоже мало чем помог. Однако несколько строчек в нем все же резонировали. Они напомнили Дональду гороскопы: те тоже были способны наносить слабые и скользящие удары, порождающие доверие ко всем их прочим расплывчатым толкованиям.

«Тот, кто помнит», — было написано жирными и уверенными буквами через середину отчета. Дональд не мог отделаться от ощущения, что это намек на него и его устойчивость к отбивающему память препарату. Разве Анна не упоминала, что Виктор часто о нем говорил, что он хотел разбудить его для медицинского тестирования или расспросов? Другие его размышления были в равной степени расплывчатыми и зловещими: «Вот почему» и «Конец им всем».

Имелась ли в виду под этим «почему» причина его самоубийства или же насилие в восемнадцатом? И конец чего подразумевался?

Во многих отношениях цикл насилия в восемнадцатом не отличался от событий в других бункерах. Если не считать его ожесточенности, там было все то же нарастание и уменьшение ярости толпы, бунт очередного поколения против предыдущего. Все тот же цикл кровавых потрясений с периодичностью от пятнадцати до двадцати лет.

Виктор много писал на эту тему. Он оставил после себя заметки на множество тем, начиная от поведения приматов до войн в двадцатом и двадцать первом столетиях. Один из таких текстов Дональд счел особенно неприятным. Там подробно описывалось, как взрослеющие приматы стремятся свергнуть власть своих отцов, альфа-самцов. И как шимпанзе убивают своих детенышей, отнимая малышей у матерей и взбираясь с ними на деревья, где отрывают от маленьких телец руки и ноги. Виктор писал, что у самок после такого снова начинается течка. Убийство освобождает место для следующего поколения.

Дональду с трудом верилось, что это правда. Еще сложнее оказалось разобраться в описании лобных долей мозга и в том, как долго они развивались у людей. Возможно, это было важно для раскрытия какой-то тайны. Но не исключено, что оно представляло собой бред сходящего с ума человека — или же человека, у которого проснулась совесть, упорно напоминающая о том, что он сотворил с миром.

В поисках ответа Дональд изучил и свой старый отчет, и пометки Виктора. Он к тому времени тоже жил по режиму, который давным-давно выработала Анна. Они спали, ели и трудились. По вечерам опустошали бутылки виски маленькими обжигающими глотками и оставляли бутылки торчать на столе дымовыми трубами посреди бумаг и схем. Утром по очереди принимали душ, причем Анна заходила в него голышом, раздражая Дональда. Ее присутствие стало чем-то пьянящим из прошлого, и Дональд начал собирать в голове новую реальность: они с Анной работают вместе над еще одним секретным проектом, Элен по-прежнему в Саванне, Мик опаздывает на съезд, а он не может связаться ни с кем из них, потому что его телефон не работает.

Его телефон всегда не работал. Если бы всего одно текстовое сообщение пробилось в день съезда, то Элен могла бы сейчас лежать в глубокой заморозке, спать в капсуле. Он мог бы навещать ее, как Эрскин навещал свою дочь. И они бы снова воссоединились, когда закончатся все смены.

В другой версии того же сна Дональду удавалось перебраться через холм и достичь бункера Теннесси. В воздухе взрывались бомбы, перепуганные люди прятались под землей, а девушка пела чистейшим голосом. В этой фантазии они с Элен исчезали под землей вместе. А потом у них были дети и внуки, и похоронили их вместе.

Подобные сны одолевали Дональда, когда он позволял Анне прикасаться к нему, лежать около часа в его койке — только ради звуков ее дыхания, ее головы на его груди, запаха алкоголя в их дыхании. Он лежал и терпел, страдал из-за того, как приятно было ощущать ее руку у себя на шее, и засыпал, лишь когда ей становилось неудобно на узкой койке и она перебиралась на свою.