Дональд уставился в монитор. Похоже, защита, срабатывающая после определенного числа ошибочных попыток входа, все же не установлена. Но сколько у него осталось времени до возвращения Эрена? Сколько времени до момента, когда ему придется объяснять, что он не в состоянии войти в систему? Может, надо перейти коридор, оторвать номинального начальника смены от пасьянса и попросить его восстановить его пароль? Сослаться на то, что его только что разбудили и память подводит. До сих пор это оправдание срабатывало. Хотелось бы знать, долго ли еще он сможет им прикрываться?

Шутки ради он испробовал комбинацию из имени Турмана и своего старого кода 2156.

Окошко входа в систему исчезло, сменившись главным меню. Ощущение, что он замещает другого человека, усилилось. Дональд пошевелил пальцами ног. В просторных ботинках ему было удобно. На экране появилось знакомое изображение конверта. Турмана ждала почта.

Дональд щелкнул по конверту и прокрутил список сообщений до самого старого непрочитанного в прошлую смену Турмана — там могло отыскаться объяснение, как он здесь оказался. Даты уходили в прошлое на столетия, и длиннющий список раздражал. Демографические отчеты. Автоматические сообщения. Ответы и пересланные письма. Он увидел сообщение от Эрскина, но это оказалась лишь записка о переполнении помещения для глубокой заморозки на одном из нижних этажей. Похоже, бесполезные тела продолжали накапливаться. Еще одно, более раннее письмо, было помечено как важное. В колонке отправителей стояло имя Виктора, и оно привлекло внимание Дональда. Судя по дате, его написали до второй смены Дональда. Когда Дональда будили в последний раз, Виктор был уже мертв. Дональд открыл письмо.

Мой старый друг,

не сомневаюсь, что ты будешь возражать против того, что я собираюсь сделать, увидишь в этом нарушение нашего пакта, но я больше воспринимаю это как реструктурирование временной шкалы. Появились новые факты, которые немного ускорили события. Во всяком случае, для меня. Твое время еще придет.

На днях я выяснил, почему в одном из бункеров волнения вспыхивают чаще, чем в других. Там есть некая особа, сохранившая воспоминания, и она одновременно и нарушает, и подтверждает то, что я знаю о человечестве. Создано пространство, которое может быть наполнено. Страх распространяется, потому что очистки — своего рода наркотик. С учетом этого многое из того, что мы делаем друг другу, становится очевидным. Это объясняет и большой парадокс: почему наиболее подавленные общества — это те, где меньше всего желаний. Осознав эту истину, я испытал привычное по прошлой жизни стремление сформулировать теорию и предоставить ее на рассмотрение группе профессионалов. Но вместо этого я сходил на пыльный склад за пистолетом.

Большую часть нашей взрослой жизни мы с тобой провели, планируя, как спасти мир. Фактически даже несколько прошлых жизней. Теперь, когда эта цель достигнута, я задумываюсь над другим вопросом. Боюсь, я не смогу на него ответить, а у нас никогда не хватало смелости задать его себе. Поэтому я задаю его сейчас, дорогой друг: стоил ли вообще этот мир того, чтобы его спасать? Достойны ли были спасения мы?

Мы начали все, воспринимая это предположение как должное. Но сейчас я впервые в этом усомнился. И хотя я рассматриваю эту очистку мира как наше определяющее достижение, сама идея спасения человечества могла оказаться нашей тяжелейшей ошибкой. Без нас мир мог быть лучше. У меня нет желания решать, так ли это. Предоставляю это тебе. Последняя смена, друг мой, будет твоей, потому что свою последнюю смену я уже отработал. И я не завидую выбору, который тебе придется сделать. Пакт, что мы составили так давно, преследует меня, как никогда раньше.

И у меня такое чувство, что принятое мной решение… это самый легкий выход.

Дональд перечитал последний абзац. Это была записка самоубийцы. И Турман знал. Все то время, пока Дональд в свою последнюю смену разбирался в судьбе Виктора, Турман знал.