И с этим видом и заваливается в навозную жижу.

Полное молчание… Все взоры уставились на меня. Даже чуть было не изнасилованная девчонка — и та забыла о своей наготе, с интересом наблюдает за происходящим. Стрельцы замерли… И они не верят.

— Убили! — заорала бабка, что всё ещё стояла на коленях, прерывая свою молитву.

И что теперь? Биться со всеми стрельцами и вновь погибнуть? Без боя не дамся.

Я и умирать не хочу. Это неприятная процедура.

Глава 3

Решение остаться.

Москва

11 мая 1682 года

Ко мне стали подходить стрельцы, а я всё направлял в их сторону саблю.

— Егорка, не дури! Ну не можно так… Зарубил жа полуголову, — принялись меня уговаривать. — Видели мы, яко он первым на тебя напал. Отец твой защиты у Долгоруковаго взыщет, гляди же, да не погубят еще.

— Мы все покажем, что ты не по умыслу, что сам полуголова Фокин злодейство измыслил, — сказал еще один бородатый стрелец в годах.

Они приближались ко мне, а я водил саблей вдоль этого полукруга, понимая, что одолеть всех не смогу. Сражаться? Готов — ведь пока человек дышит, он должен бороться и за себя, и за других.

Но…

— Остановитесь! — сказал я, когда понял, что отступать уже и некуда, дальше загон для свиней.

Хряк и без того поглядывал в мою сторону, будто бы что-то знал, что я хотел бы в любом случае скрыть. А если на его территорию еще позарюсь!..

— Пойми же ты, неразумник, что тебе два пути токмо и есть: али ты до казаков побежишь… И я пропущу тебя в бега. Али же до батюшки Хованского мы пойдем и правду сыщем. Ты жа невиноватый, — вполне рационально проговорил в ответ один из стрельцов.

— Да как же, товарищи! Жалование нужно… С кого мне его брать? Мне, почитай, двадцать рублей должны, — сказал другой стрелец.

И вот он был поддержан большинством.

— Дадим сбежать до казаков, так сотник Иван Данилович отплатит нам сполна. Чай, не бедные Стрельчины, по двадцать рублей за год найдут нам отдать. А там еще и жалование…

— Да и сколь можно терпеть поборы. Доколе можно сносить осрамления имени нашего? Стрельцы мы али челядники невольныя? — возмущался тот молодой «защитник».

Правду говорят, что молодости свойственно бунтарство.

Бежать к казакам? Это вариант, вроде бы как, и подходящий, лучше, наверное, чем быть казненным. Но это же еще добежать нужно, да не попасться, да с голоду в дороге не помереть. А после? Дальше-то что делать? Обживаться в казацком обществе? Да кому я там нужен. Уверен, что казачество нынче уже имеет свое неравенство. А что до стрельцов беглых, так могут и… слишком настороженно встретить.

Но не это главная причина, почему бегство на Дон, или еще куда, где есть казачество — не для меня. Из головы не шло, как я воскресал и умирал… Весьма вероятно, что своими действиями я уже нарушил ход истории. И тут на ум приходит выражение: «мы в ответе за тех, кого приручили». Приручил ли я время — или оно меня, но чувство, что я должен теперь стать охранителем истории, не покидало меня.

Не может быть хуже, чем было. А лучше? Поживем, увидим. Поживем ли?..

— Ответьте, браты, а какой нынче день! Как по голове стукнули, так и забыл, — прежде чем принять решение, я решил уточнить обстоятельства своего появления в этом мире.

Не может быть, что та сила, что так лихо кидала меня по эпохам, в этот раз решила поместить в спокойные времена.

— Так одиннадцатый день мая, семь тысяч сто девяностое лето, — ответили мне.