Порадовало то, что голос этот был явно такого человека, что привык повелевать. Но и насторожило кое-что: говорил явно не Долгоруков. Всё-таки кроме него и боярина Матвеева в Кремле никого из власть имущих я не видел.

Матвеев… мелькнуло в голове, и я оставался практически уверен, что это он. Я не видел, через узкую щель, не видна была делегация по мою душу.

В голове сразу нарисовалась картина, как Никифор, а я не сомневался, что это он сопровождает Матвеева, теперь, наверное, думает, что ж ему делать. Ведь я, вроде бы как, побитый. Наверняка руки в серьёзных гематомах, как и ноги, в боку также болит. Но всё же относительно того, с каким усердием меня пинали, я словно и не битый.

Я спрятался за дверьми, в темном углу, ожидая, когда войдут в колодную люди. И это случилось скоро. Да, Никифор, со товарищи. Только уже не десяток был с ним, а семеро.

— Я ж зачинят дверцы, — недоуменно сказал десятник, но вошел во внутрь.

Они прошли мимо, поспешили спуститься по лестнице вниз. А я вышел из-за двери и встретился лицом к лицу с Матвеевым.

— Артамон Сергеевич, боярин! — сказал я и поклонился.

Матвеев посмотрел будто бы мне за спину. Наверное выискивал Никифора и его людей. Потом недоуменно взглянул на меня. Тут же к Матвееву приблизился, насколько я понимаю, офицер полка иноземного строя.

— Нет его, боярин, нет ката. Сбяжал! — прежде чем выбежать из дверей, уже кричал Никифор.

И вот он уже смотрит на меня и недоумевает. Наверное, думает о том, чтобы меня схватить. Но знает, что не совладать.

— А ты, стрелец сбежать удумал? — с интересом, рассматривая меня, спрашивал Матвеев.

— Нет, боярин, — несколько лгал я. — Но вольного зверя клетка не удержит.

— А ты, стало быть вольный? — не теряя интереса к моей персоне, спрашивал Матвеев.

В это же время прибежали все стрельцы Никифора, солдаты полка нового строя тоже подтянулись. Боярин поднял правую руку, останавливая служивых.

— Вольный ли я? И да, и нет. Нет вольного человека в полной мере. Вот даже ты, боярин, не волен сидеть сиднем и ничего не делать, когда Отечество наше в опасности. Потому и решил со мной поговорить. Ибо я могу предупредить, могу помочь, — отвечал я нарочито мудрствуя, чтобы произвести впечатление умного.

— Хм… Стрелец научать меня станет…

А после Матвеев то ли увидел в рукаве моего кафтана нож, то ли что-то опасное для себя почувствовал. Но боярин не ушел, он только решил предупредить офицера.

— Ротмистр Рихтер, подойди со своими людьми ко мне ближе и смотри за этим стрельцом! — на немецком языке тем временем прозвучал приказ от Матвеева.

— Не будет от меня обиды. С чего обступать меня. Вот он я, боярин… Не бунтовать пришел, а говорить.

— Неужто немецкую речь разумеешь? — спросил меня, заметив это, Матвеев.

— И ангельскую також разумею. Також разумею, но говорю не шибко добре на французском! — поспешил я ещё больше заинтересовать боярина.

Офицер — безусловно, наёмник — подошёл все же ближе, и его люди, шесть солдат, оттеснили десятника Никифора с его стрельцами.

Интересно, ведь ещё не произошла военная реформа, которую должен был в реальности проводить Василий Голицын. Это же только после реформы были введены новые звания, в том числе и ротмистра для конных соединений. Но Матвеев обратился к офицеру именно так.

— Ну пошли отсюда… Не сбежишь жа? — сказал Матвеев, но почему-то он был уверен, что бежать я не стану.

Не сейчас, когда есть такая возможность поговорить с одним из влиятельнейших людей нынешней эпохи.

— За что ты убил полковника и полуполковника? — видимо, начался допрос.