Так что присутствующие здесь бояре должны были бы быть благодарными мне за то, что я даю им шанс что-то изменить или, возможно, спастись.

— Полковники, а где и сотники, по ночам собираются и токмо ждут приказа выдвигаться… — начал я рассказывать то, что успел понять и услышать в этом времени, не забывая добавлять и то, о чем говорили историки в будущем.

Конечно, по поводу историков сложно утверждать, что они однозначно правильно всё написали. Один изложит так, другой — вот эдак. Вот с патриархом, к примеру, они так и не решили. Вроде бы, он и за Петра был, и одновременно поддержал проект Милославских… Наверное, патриарх-то был за себя, ну или за церковь, но в собственном понимании владыки, что церкви нужно.

— Жалование выдавать будут поутру… И выдавать от имени Хованского, — продолжал я рассказывать.

— А Васька Голицын? Он також бунтовщик? — спросил кто-то из бояр.

Ох, и сложно же на самом деле прозвучал вопрос. И если бы я заранее, во время своих фантазий о прогрессорстве и между сражениями с крысами, не подумал об этом, то сейчас повисла бы тишина, пока я решал бы, что ответить. А такая тишина может для меня быть фатальной.

Исторических деятелей многие привыкли делить по-простому: на тех, кто навредил России своими деяниями, и тех, кто Россию прославлял и укреплял. Простой подход относительно коэффициента полезности.

Но это хорошо для тех, кто предпочитает учить историю посредством просмотра художественных кинофильмов. Вот там и нужно усиливать плохие черты героя, если он в целом не очень, или же рисовать рыцаря без страха и упрёка, если герой положительный.

Василий Васильевич Голицын же был и хорош, и плох. Как и любые люди, уж тем более — сильные личности. Крымские походы он, конечно же, завалил тысячами русских жизней, тоннами серебра, потраченного на войну. Это позор. Что характерно, судя по всему, князь это и сам понимал — и даже уныло, но делал попытки образумить Софью не праздновать несуществующие победы.

А вот на дипломатическом поприще Голицын сделал немало для России. Тот же Киев у поляков купил. А переговоры тогда были не самые лёгкие! И Польша нынче, при Яне Собеском, не та, которую будут через полвека пинать все. Проекты Голицына, опять же. Он мог отлично встроиться в процессы модернизации России, взять на себя какое-нибудь направление.

Так как же про него ответить?

— Про то не ведаю! — впервые откровенно солгал я.

Не хотел я пока однозначно сливать в историческую канализацию Василия Васильевича Голицына. Вон, один из явных изменников, Петр Толстой, был же в иной реальности в команде Петра Великого. Переметнулся. Оставлю-ка я шанс и для Голицына Василия. Нам еще Киев возвращать, да желательно дешевле, чем в иной истории.

— Полк твой, как баешь, десятник, готовый встать за правое дело? — спросил ещё один боярин, при молчаливом одобрении Матвеева. — А ты можешь говорить за всех стрельцов?

— Могу говорить. Я приведу полк. И не токмо Первый стрелецкий полк может встать на защиту царя! Стременных ещё призвать в Кремль можно, два-три полка иноземного строя, токмо и на соглашение идти потребно, дабы смутить стрельц… — но тут Матвеев резко поднял руку, тем самым давая понять мне, что полез я не в свои дела.

Ну, понятно же. Боярам виднее! Так они думают. Но, чтобы меня слушали, я вынужден сделать вид, что тоже так думаю, играть по их правилам. Я и так-то вёл себя не по-принятому, не по-сословному. Я говорил с самими боярами! Подобное, наверное, было бы невозможно, если бы Артамон Матвеев не слыл западником и не был разумным человеком.