Однако, если стрельцы узнают о том, что есть альтернатива воззваниям Хованского, да ещё до того момента, как в обед или к вечеру начнут раздавать жалование, есть шанс сколько-то пополнить ряды личного состава.

А потом… Я ещё не был в доме своего отца, в своём, то есть, доме. И не знал бы, куда идти. А так как шёл теперь в сопровождении дядьки Никанора и Прошки, то мог ориентироваться по ним.

Сзади нас шла делегация не менее, чем из двух десятков стрельцов из командного состава. Они несли гробовину. Удивительно, но на складе нашлось больше двух десятков гробов. И не скажу, что это хозяйство оказалось бесполезным грузом. Были уже потери: двое стрельцов были ранены в ходе той драки с бандитами и вскоре скончались. Нужно будет что-то думать с медициной. Стрельцов тех никто даже не пробовал лечить.

По обряду, наверное, нужно, чтобы гроб несли впереди родственников или близких людей усопшего. Но я распорядился иначе. Почему-то для меня стало очень важным зайти в родительский дом в первый раз и не с горем. Пусть оно и последует сразу же за тем, как я переступлю порог. Суеверие? Так в таком времени нынче живу, что без него никак.

— Ты! Это ты его загубил! — ещё метров за десять до крыльца дома меня встречала…

Девчонка. Лет… Четырнадцать, это я знал. Но выглядела она по-старше. Светленькая, с грозными и решительными яркими, зелеными глазами. Ох… придется оглоблей отваживать толпы женихов. Красивая сестренка у меня.

— Скажи девке, сестре твоей, кабы ушла в дом да не показывалась, особливо простоволосой, — громко, но чтобы не слышали окружающие, советовал мне Никанор.

Мне ни к чему отказываться от советов старика. В какой-то степени его стремление мне подсобить помогает ориентироваться в нравах этого времени.

— А ну, Марфа, уйди в дом! Нешто гоже простоволосой брата с мужами иными встречать? Замуж не выйдешь! — все мои слова канули словно в пустоту, но вот угроза, что девчонка не выйдет замуж…

Её тут же как корова слизала — так быстро умчалась Марфа в дом. Но мне было неприятно, что семья вот так обо мне думает. Так ведь недалеко и до бунта в элементарной ячейке общества — в нашей семье. Не хотелось быть обвиненным в смерти отца. Неприятно мне это.

Жилище знатного стрелецкого сотника Ивана Даниловича Стрельчина не казалось богатым. Но всё здесь было основательным. Вот заходишь в дом и видишь: всё чисто, все на своих местах, крепкие столы, лавки, ничего не шатается, не мокнет и не рассыхается.

Всё по-хозяйски. Пусть без ковров и стёкол. Маленькие оконца были затянуты слюдой, и в доме было темно, несмотря на то, что солнце уже взошло и день сегодня обещал быть безоблачным. Но это не портило впечатление от ухоженного жилья.

Я прошёл в большую комнату. Видимо, это была столовая — или, как теперь говорили, трапезная. Тут сидела пожилая, может, и не выглядела красавицей, но почему-то сразу мне показавшаяся милой и родной женщиной.

— Мама… — сказал я, и даже не знаю, правильно ли сделал, что подошёл, но тут же встал на одно колено и поцеловал обе руки женщины.

Охов и ахов возмущения от тех людей, что зашли в дом следом за мной, не было слышно. Да и плевать мне было бы на реакцию людей, если я хотел отдать данность женщине, которую очень хотел бы видеть и чувствовать своей матерью.

Не сразу, раздумывая, прислушиваясь, видимо, к собственным ощущениям, мама положила мне руку на затылок.

— Бог простит… И я прощаю… — сказала Агафья Стрельчина, моя мать. — Ведаю, что в бою батюшка наш погиб. То его воля. Страшился он помирать от старости, в саблей в руках желал почить.