Этот отрок, как видно, подчинять умеет. Причём так, что диву даёшься. А ведь целый полк привёл! И слушают его, сотники вон горой стоят!

— Потребно взять десятника под стражу и наказать своему человеку быть полковником! — сказал Юрий Алексеевич Долгоруков.

Матвеев ещё и не успел состроить недовольную мину и посмотреть на главу стрелецкого приказа, как в сторону Долгорукова уже посыпались одобрительные возгласы.

— Правильно говорит боярин Юрий Алексеевич, — согласился со словами Долгорукова Афанасий Кириллович Нарышкин. — Поставить своего полковника, и пущай сей полк усадьбы наши обороняет. А нам уходить потребно. В Троицу! Монастырские стены и Господь уберегут нас от татей.

Матвеев посмотрел на Нарышкиных и чуть было не поддался порыву окликнуть выборного полковника, того молодого, который уже отъехал на приличное расстояние. Так захотелось Артамону Сергеевичу заключить под стражу, вместо десятника, лучше сразу всех Нарышкиных.

Но боярин одёрнул себя. Он прекрасно понимал, что сейчас нужно держаться вместе. Что, пусть Нарышкины в большинстве своём и глупцы, считающие, что уже получили власть, но так или иначе противодействовать бунту придётся вокруг клана Нарышкиных.

— О мошне своей печёшься, Афанасий Кириллович? Так ты сам и поговори с тем десятником! Да пока ещё набат не прозвучал, собирая бунтовщиков — может, и поможет чем. Но Кремль оборонять потребно! — отвечал Матвеев.

Артамон Сергеевич пристально посмотрел в глаза сперва Афанасию Кирилловичу, после и молодому Льву Кирилловичу, молчавшему, но умудрявшемуся строить такие недовольные выражения лица, что Матвееву хотелось скривиться. А потом боярин жёстко припечатал:

— Али слушать меня будете во всём и не перечить? Али заберу царя и царевича и сам в Троицу поеду! Но уберегу их от глупости вашей, коя до крови приведёт!

— И кто тебе дозволит, Артамон! — прокряхтел старик Кирилл Полиектович Нарышкин.

— А кто станет против меня и полка моего? — громыхнул тогда Матвеев.

— Где же он твой? — растерянно, озираясь по сторонам и выискивая поддержку, спросил Юрий Алексеевич Долгоруков. — Я стрельцам голова!

Матвеев только лишь рассмеялся. Стало понятно, почему родовитый боярин, считай, что и не чинясь, позволил разговаривать с собой какому-то стрельцу. Понятно стало и то, почему от Матвеева далеко не отходят десять воинов иноземного строя.

— Артамон Матвеевич, так ты ж и есть головной бунтовщик! — первым о происходящем догадался Мартемьян Кириллович Нарышкин.

После этих слов двое бояр сместились и стали рядом с Матвеевым. Это были Григорий Григорьевич Ромодановский и Иван Максимович Языков. Матвеев махнул рукой своей охране, и тут же за его спиной стали ещё десять солдат иноземного строя.

Более остальных грозно смотрелся Григорий Ромодановский. Он был рослым, мощным мужем. Все знали, что если не Матвеев, то Ромодановский способен был стать главой клана Нарышкина. Такого боярина, как Григорий Григорьевич уважают уже за стати, пудовые руки, которые припечатают, так мало не покажется. Но Ромодановский был еще и решительным, и весьма неглупым человеком.

А вот Языков — хитрец. Невысокого роста, невзрачный на вид. Но такой… Без червоточины внутри. Умеет промолчать, улыбнуться, когда надо. Но сторону всегда выбирает по чести и совести.

После слов Мартемьяна, да после того, как Ромодановский и Языков, считавшиеся опорами клана… Нарышкины с Долгоруковым опешили.

— Подите, бояре, — обращался к Нарышкиным Матвеев, — в трапезную. Да не выходите оттуда.

Матвеев не ошибся.