|
У этого режима отсутствуют всякие опоры и моральные принципы, кроме жадности и… — Чего еще? Правильно! — …чувства расового превосходства».
Глава восьмая. Муки Сталина
Вино давно утратило вкус, но Сталин все равно опустошил очередной бокал, скорчив гримасу отвращения. Убить сознание, раствориться, исчезнуть в пустоте и никогда больше не возродиться, вот чего он сейчас хотел. Мать оказалась права, когда жалела, что сын не стал священником, только на роль грязного попа он и годился, ничтожного дармоеда, чья единственная обязанность — врать простодушным, врать, врать и врать. С руководством страны он не справился. Поднять пинками смердов из векового сна, погнать их строить электростанции и заводы, создать наимощнейшую в мире танковую и воздушную армию, а потом, подобно последнему оболтусу, все проиграть — нет, это был слишком тяжкий удар даже для него, хладнокровного, закаленного этапами и ссылками человека.
В голове металась одна-единственная мысль: почему я ничего не предпринял, почему я так глупо дал Гитлеру себя провести. Он знал почему — потому что он недооценил Гитлера. Разве европеец может состязаться в коварстве с грузином? Сталин был уверен, что не может, воспитание не позволит. Для европейца договор — дело святое, пока тот его удовлетворяет, он его не нарушит, а когда удовлетворять уже не будет, сообщит за две недели, что вынужден его разорвать. Вот почему после заключения пакта он был так уверен, что Гитлер у него в руках. Мечта исполнилась, империалистические страны начали войну между собой, осталось провести мобилизацию, вторгнуться в Европу и установить там диктатуру пролетариата. Смог ли бы он преодолеть Пиренеи, это, конечно, вопрос сомнительный, но уж Германию и Францию он должен был завоевать, плюс, разумеется, все карликовые государства, которые попались бы по пути.
Но Гитлер, как выяснилось, не был европейцем, он вообще был не человеком, а сатаной, поскольку только сатана мог переиграть его, Сталина.
От злости он чуть было не швырнул пустой бокал в стену, уже поднял руку, но снова опустил: тогда придется позвать уборщицу, чтобы принесла новый, а он не хотел видеть ни одной чужой рожи, своей, в зеркале, ему было вполне достаточно — глаза красные, усы неопрятно торчат, щеки воспалены, точь-в-точь как у отца, когда тот возвращался после пьянки, только вот отец мог себе это позволить, он был простым сапожником, а Сталин… Ну и кто я, если не сапожник, подумал он мрачно, сапожник в роли главнокомандующего. Особенно жалко он повел себя в первые часы войны: враг уже перешел границу, а он, как страус, прятал голову в песок, надеялся, что свершится чудо, явится Шуленбург и передаст извинения Гитлера: простите, герр Сталин, наши генералы немного посамовольничали, я дал им приказ прекратить это дуракаваляние, сейчас они уберутся с вашей территории и будут ждать трибунала, вы же, пожалуйста, предъявите счет, мы компенсируем ваши потери; в конце концов Шуленбург действительно явился, но вместо извинений у него был при себе военный меморандум, и не на одном листке, а на нескольких десятках, что еще больше взбесило Сталина, поскольку показывало, как долго и педантично Гитлер готовился к своему свинству. И если б он хотя бы тогда понял всю серь-езность положения, но нет, ничего подобного, сначала он воспринял новость довольно спокойно, ладно, полезли к нам, тем хуже для вас, вы же не знаете, сколько мы недавно сосредоточили людей и техники вблизи границы, их там намного больше, чем у вас, вот мы вас быстренько и отобьем — и только мало-помалу, когда прошел день, другой, третий, четвертый и ничего не менялось, немцы продолжали наступать по всем направлениям, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, окружали целые армии, брали в плен сотни тысяч солдат, убили столько же, вот только тогда посетила страшная мысль: все, друг Иосиф, это катастрофа. Еще пару дней он отчаянно старался повернуть ситуацию, давал путаные, глупые, противоречившие друг другу приказы, орал и ругался, умолял и убеждал, но когда увидел, что ничто не помогает, хлопнул дверью и приехал сюда, на дачу, — дальше воюйте без меня. |