|
Татьяна прощается, закрывает дверь, ты идешь с маленьким Эрвином на руках в спальню, печь горит, источая приятное тепло, уже начинаешь расстегивать блузку и вдруг замечаешь лежащий наготове на трюмо конверт. Вот почему девушка так медлила, она ведь собиралась сегодня в театр, а что если у нее нет денег на билеты, кладешь младенца на дальний край кровати, к стене, хватаешь конверт и бежишь за Татьяной. По дороге заглядываешь в детскую, там они все трое, Герман, София и Рудольф, играют во что-то, велишь Герману идти в спальню и проследить, чтобы братишка не упал с кровати, надеваешь туфли и торопишься вниз. Во дворе Татьяны уже нет, выбегаешь на улицу, видишь, как она удаляется, повесив голову, окликаешь, она останавливается, оборачивается, ты устремляешься к ней, она идет тебе навстречу, вы сходитесь, ты извиняешься, протягиваешь конверт, она удивлена и смущена, благодарит, ты прощаешься и быстрым шагом идешь обратно, бежать уже нет сил. Входишь в дом, начинаешь подниматься по лестнице, и вдруг тебя охватывает необъяснимая тревога, еще прибавляешь шагу, этажом выше слышишь крики детей, мчишься вверх, врываешься в квартиру, в детской никого, из ванной выбегают Герман и София с тазами в руках, кричат: «Мама, мама, Рудольф загорелся!.. Он пришел за нами в спальню… Мы не видели, как он оказался у печки… только когда он заплакал… у его платья такие широкие рукава… мы не знаем, как вышло, что…» На ослабевших ногах скорее плетешься, чем бежишь в спальню, хватаешь одеяло, чтобы потушить огонь… Тут фильм обрывается и наступает темнота, вернее полумрак, словно сквозь какую-то щель просачивается дневной свет. Некоторое время ты сидишь застыв, ждешь, потом где-то наверху зажигается лампа, другая, лучи света начинают танцевать перед глазами, пол качается, стены ходят ходуном, откуда-то появляется лысина доктора Эберга, слышится плач, отчаянный детский плач, «помогите же, мне больно!» — словно умоляет этот голос, затыкаешь уши пальцами, чтобы не слышать, но ничего не помогает, плач проникает сквозь череп, становится все настойчивее, переходит в визг, срывается на хрип. Еще какой-то шум, и снова наступает тишина, теперь уже мертвая тишина, потом ее нарушает цокот лошадиных копыт, одна, несколько, десятки, сотни лошадей, они мчатся, мчатся, как будто рядом, в метре от тебя, но мимо, только мимо, не останавливаясь. Наконец из слитного гула выделяется одиночный звук, этот конь скачет иначе, более нервно, требовательно, приближается, слышится громкое «тпру», и вслед за ним шаги на лестнице, но не спокойные, размеренные, как обычно, а резкие, почти топот, затем дверь с грохотом открывается…
Еще раз наступает тишина, потом темнота рассеивается, и возникает светлая картина, такая светлая, что глазам больно. На небе сияет яркое весеннее солнце, а у крошечной могилы стоит пастор в очках и говорит монотонно и фальшиво — так же монотонно и фальшиво, как во время венчания и крещения. Его не трогают ни рождение, ни смерть, он — чиновник, выполняющий свой скучный долг. Утешает там, где невозможно утешить, наставляет так, словно имеет на это моральное право, словно он чище и лучше остальных. Алекс молча стоит рядом, неожиданно съежившийся, словно ставший ниже ростом. Ни одного упрека ты из его уст не слышала и не услышишь. Наконец картина исчезает, и ты снова в комнате, но и это не приносит облегчения. За каждой приоткрытой дверью мерещится кудрявая головка Рудольфа, из-за каждого угла слышится его смех. Татьяна с того дня не появлялась, присматривать за детьми надо тебе самой: может, оно и лучше, у тебя больше дел. Алекс каждое утро уходит на работу и каждый вечер возвращается домой, но он тоже движется, как машина, ничего не чувствуя. Иногда припозднится, тогда от него слегка пахнет водкой, и он кажется чужим; но еще более чужой он, когда приходит рано с гроссбухом под мышкой, садится за стол и начинает равнодушно считать. Ты всегда хотела, чтобы он больше был с тобой, но не так, не в этом состоянии духа! Да, вы спокойны, даже улыбаетесь друг другу, но внутри у вас пылает адский огонь. |
