На улице было спокойно, только мостовая сплошь в осколках от битых бутылок, наверное, погромщики достали запрещенную водку и глотнули для храбрости. Перед домом-пагодой обосновались инвалиды, одному, безногому, Алекс бросил в шапку пару монет, это было словно взяткой, которую он давал судьбе, чтобы та не тронула его семью. Опять он подумал об идиотизме происходящего; война вообще дело сомнительное, но война с немцами? Это почти как война с самим собой. Неужели они оба, и Николай и Вильгельм, не понимали, что это значит для людей, которые окажутся словно меж двух огней? Немцам, живущим в России, надо было теперь быть «большими католиками, чем сам папа», особенно рьяно доказывать свою верноподданность — и даже это не помогало. Разве не стали сразу после краха в болотах Мазурии говорить, что Ренненкампф — предатель? Чего же удивляться, если сейчас подозревают уже царицу. А как Марта страдала из-за того, что унижают все немецкое, издеваются над Гете и Шиллером. И конечно, постоянный страх из-за детей, правда, они как будто немцами не были, но, тем не менее, ходили в немецкую школу. К счастью, оба, и Герман и София, были толковыми, и для них не составило труда, когда запретили преподавание на немецком, перейти на русский — но к чему все эти перемены, вызывающие путаницу в детских головах? Больше всего Алекса сердило то, что чисто математически и сам Николай был немцем, в его жилах текла, как высчитал Менг, занимавшийся в свободное время королевскими родословными, всего лишь одна двести пятьдесят шестая часть русской крови — и броситься с таким происхождением на защиту славян? Чего хорошего эти сербы ему сделали, только постоянно выпрашивали кредиты, и не думая возвращать долги…

— Алекс!

Приглушенный голос за спиной прозвучал если не угрожающе, то по крайней мере предупреждающе — старые приятели так не окликают; и все же голос был знакомым, и Алекс осторожно обернулся, пытаясь угадать, кому же он принадлежит. Одного взгляда оказалось достаточно — Хуго за десять лет, естественно, постарел, отрастил усы и козлиную бороду, но был вполне узнаваем.

— Вот так сюрприз!

Да, было более чем удивительно встретить шурина здесь, в Москве, — все считали, что он шагает по булыжникам какого-то европейского города.

— Говори тише. И вообще, не надо нам стоять, как столбам.

Взгляд за очками Хуго бегал, стало быть, находился он здесь, скорее всего, не совсем законно. Наверное, тайно перешел границу — только как, в военное-то время? Хотя разве мало возможностей, русская граница длинна и дырява, как сеть, так ли трудно проскользнуть через нее, хотя бы со стороны Китая, если прочие пути закрыты.

— И куда же мы пойдем?

— Для начала просто прогуляемся.

Да, назвать это встречей родственников было трудно, скорее происходящее напомнило Алексу конспиративное рандеву подпольщиков. Но ведь Хуго и был подпольщиком — социалист, революционер… Такие, как он, и заварили в 1905-м ту кашу, которую Витте со Столыпином пришлось расхлебывать. Из ссылки Хуго удалось бежать, родители и Марта долгое время ничего не знали о его судьбе, пока наконец не пришли одна за другой две открытки, одна из Парижа, другая из Рима, подписанные вымышленным именем.

— Марта дома?

— Марта поехала в Ростов, у твоего отца случился удар.

— Удар?

— Да, апоплексический.

— А дети?

— Детей она взяла с собой, оттуда они поедут прямо в Крым.

Хуго помолчал, наверное, переваривал услышанное.

— Ну, может, оно и к лучшему, — сказал он наконец.

Алекс чуть не фыркнул от гнева.

— Что лучше — что у отца удар? — спросил он резко.

— Что Марты нет. Поехать повидать отца я все равно не могу, в Ростове меня знает каждый паршивый пристав.