Светлеет. Заснуть бы, хоть на пару часов, и увидеть сон — о другом мире, о другом человечестве. Чем яснее для тебя становится внутренняя картина идеальной жизни, тем страшнее кажется реальность. История не имеет закономерностей, тут все зависит от отдельных личностей. Придет некий монстр, вроде этого Ленина, и уничтожит все, что до него создали трудом и талантом. Может, поступить, как Шарлотта Корде? Если я не могу чувствовать себя женщиной, как Аньес Сорель, нежиться в ванне и душиться благовониями, если не в моих силах и, как Жанне д’Арк, стать во главе войска, чтобы разогнать банду разбойников, захвативших власть, то прикончить этого симбирского Марата я, может, все же смогла бы. Кинжала у меня, правда, нет, но есть небольшой браунинг, который Алекс мне купил, когда пропала связь времен, и положил в ящик буфета, а глаз у меня лучше, чем у Каплан. Пойду в Кремль как бы искать Хуго, а сама сверну туда, где сидит это чудовище в бухарском халате, подаренном туркестанскими рабочими. «Владимир Ильич, у меня к вам вопрос». — «Пожалуйста». — «Вы в Бога верите?» — «Бога, дорогая моя женщина, не существует». — «Это хорошо, что вы так считаете, значит, мне не надо давать вам времени на то, чтобы помолиться».

Дети? А какое будущее ожидает их сейчас? Недавно я увидела на улице плакат «Железной рукой загоним человечество в счастье!». Мои бедные маленькие, которых будут гнать в счастье железной рукой — как стадо овец. И окажется, что Рудольф в могиле счастливее их…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИСХОД

Глава первая. Возвращение

Улица была совершенно безлюдной, еще более безлюдной, чем до командировки, казалось, что последние москвичи бежали прочь или умерли и похоронены. В лишенные стекол окна можно было разглядеть разграбленные помещения, за дверями, висевшими на одной петле, темнели заброшенные подъезды, отовсюду шел запах сырости, плесени и тления. Было тихо, не грохотали трамваи, не ржали лошади, продавцы съестного не кричали: «Купите бублики!», и не растягивал гармошку слепой музыкант — только скворцы пели, для них, несмотря ни на что, началась весна.

Алекс остановился и оперся о стену ближайшего дома. Сколько он прошел? Не больше двух километров, но ноги уже отказывали. Да, если бы не Менг, он гнил бы в одной из киевских общих могил. Он даже не помнил, как он до Менга добрался, та часть путешествия тонула во мраке. Что его поддерживало, когда он вылез из поезда, дотащился до извозчика и, вперемешку с бредом, назвал адрес? Как вообще в его лихорадочном мозгу этот адрес отыскался? Но то было последнее усилие, в коляске он потерял сознание, хорошо, попался сердобольный кучер, повез к Менгу, а не в городской госпиталь, где он наверняка сдох бы. Менг ухаживал за больным тифом Алексом, как за родным братом, Алекс никогда не подумал бы, что в сдержанном датчанине кроется столько тепла. Первые две недели он почти не приходил в себя, ему все время чудились призраки, его окружали какие-то странные существа, наполовину люди, наполовину животные, вроде древнегреческих кентавров, только страшнее. Один маленький полумальчик-полувыдра влез ему на колени и стал грызть кишки, а он был не в состоянии защитить себя, не мог шевельнуть рукой, не мог даже закричать и должен был терпеть невыносимую боль до тех пор, пока мальчик наконец не спрыгнул наземь и не ускользнул в ужасающего вида пурпурный тростник.