— Скорее всего не оставят, — проговорил он, нахмурившись. — Но нам пока не уйти: мне здорово попало, Авлона. Пожалуй, сильнее, чем когда-либо. Ты сможешь вынуть стрелы? Из плеча я сам вытащу, а из спины не смогу... Справишься?

— Постараюсь. Только раны нечем будет перевязать, кроме твоей набедренной повязки — моя-то кожаная... А твоей не хватит. Хорошо, я нашла на берегу платок, который кто-то из воинов потерял, и перевязала тебе голову.

Герой тронул рукой повязку на голове, которой поначалу даже не заметил, затем оглядел гробницу, уже довольно хорошо освещённую проникающим сквозь проломы в её сводах утренним светом.

— Здесь полно паутины. Если кровотечение несильное, комками паутины можно залепить раны не хуже, чем медовым пластырем. Собери её, Авлона. Сможешь туда забраться?

— Туда? — маленькая амазонка скользнула глазами по щербатым стенам гробницы. — По этим выбоинам разве что корова не забралась бы. Сейчас!

Пока она не хуже мухи лазала вверх и вниз по стенам, собирая серые клубки паутины, Ахилл, плотно закусив губу, вырвал стрелу из плеча. Вода в половинке кувшина закипела, и девочка, спустившись вниз, ловко подхватила разбитый сосуд, использовав в качестве прихватки свой пояс, отлила половину воды в помятую оловянную чашку, должно быть, тоже найденную среди развалин гробниц, а половинку кувшина вновь поставила на огонь, подкинув в костерок немного мелко накрошенных сучьев, и кинула в кипяток розоватую тушку какого-то небольшого зверька.

— Я подстрелила суслика, — объяснила маленькая амазонка. — Они здесь очень крупные, но всё равно есть почти нечего. Зато будет мясной отвар.

— Из чего же ты стреляла? — удивился Ахилл.

— Так ведь у меня остался лук этого египтянина, который хотел тебя застрелить и которого ты спас от водяного чудовища. Стрелы только не было, но я сделала её из прямой веточки. Она получилась короткая и тупая, её только и хватило, чтобы с десятка шагов убить такую зверушку... А так их не поймаешь, они шныряют получше мышей!

Говоря это, девочка проворно залепила паутиной ранку на плече героя, а затем обмотала его руку размочаленными стеблями камыша. То же самое она проделала с раной на ноге, из которой Ахилл выдернул стрелу ещё во время их бегства. Эта рана мало кровоточила, но она была над самым коленом и причиняла острую боль.

Приамид лёг лицом вниз на каменные плиты и постарался внушить себе, что самую сильную боль он уже вытерпел. Обе стрелы, что торчали в спине, вошли глубоко, и одна была против сердца, наверное, чуть-чуть его не достав. — Тащи! — приказал он Авлоне. — Сразу, резким рывком и строго вверх, не бойся, я буду лежать неподвижно, а если вскрикну, не обращай внимания.

Она стала возле него на колени и взялась за один из обломков.

— Ахилл... — впервые за эту ночь голосок девочки задрожал. — А откуда у тебя на спине эти багровые полосы? Их много, и они сильно вздулись, будто ожоги... И на плечах, и на руках такие же!

— Это меня били бичом, — ответил он совершенно спокойно. — Послушай, если рука у тебя будет так дрожать, ты сломаешь стрелу у меня в теле.

— Я найду того, кто это сделал, и вырежу ему печень! — крикнула девочка, и Ахилл подумал, что в это мгновение она, наверное, похожа не на свою сестру Андромаху, а на яростную и неукротимую Пентесилею, свою приёмную мать...

— Спасибо, Авлона, — герой чуть усмехнулся. — Ты храбрый воин, но, знаешь, я всю жизнь обходился без чьего-либо заступничества, я всегда сам за себя заступаюсь.