– Сеять, сеять подобает на новой ниве, – говорил как бы сам с собою старик. – А сеятели лукавы суть…

– Какие сеятели, отче?

– Лукавые… Один – Дорошенок, гетман сегобочный, другой – Самойлович, гетман тогобочный… Оба они сеют на чужое поле, – продолжал старик вполголоса, не поднимая головы.

– А третий сеятель?

– Мазепа…

– Осавул енеральный?

– Он… Се диавол в образе сеятеля… Плевелы он сеет, и заглушат сии плевелы всю Украину…

– Да он еще не гетман.

– Будет гетманом… Гетманскую булаву он уже носит за пазухою, у сердца лукавого.

– А Дорошенко и Самойлович?

– Дорошенок на турскую ниву сеет словенское добро, а Самойлович на московскую, на боярскую… никто не сеет на свою ниву, на народную…

Крижанич остановился. Сгорбленная спина его выпрямилась. Он положил руку на плечо Палия и глянул ему прямо в очи.

– Семен Иванович, – сказал он медленно.

Палий вздрогнул от этих слов, он точно испугался чего и с недоумением глядел на старика.

– Как ты познал мое имя? – робко спросил он.

– Я давно его знаю, и тебя знаю, – загадочно отвечал Крижанич. – Хочешь добра земле своей?

– Хочу, видит Бог.

– Помнишь историю народа израильского?

– Помню.

– И работу египетскую?

– Помню, отче.

– И Моисея?

– Все помню.

– Будь же Моисеем народа украинского… Изведи из плена латинского в сию Палестину… Помни, сын мой, что сила народов в согласии их… Когда оживет пустыня сия, и кости сухие восстанут, и будет собор мног зело, соедини десницу народа украинского с шуйцею, тогобочную страну с сегобочною, и тогда не страшно для вас будет жало латинское… Жало сие злее жала скорпия для словенского рода: Польша уже гнить начинает от сего змеиного яда и сгниет она… А вы останетесь и живы будете… Придет время, вы познаете других братьев своих, словен… О! Много горького будет между братьями, горькую чашу испити имать род словенский… Но горечь сия, верь мне, будет ему во спасение… Только помните: Concordia parvae, res crescunt…

Крижанич остановился, как бы что-то припоминая. Палий не прерывал его молчания, он был слишком взволнован.

– Прими же мое благословение, – снова заговорил Крижанич, – и не забывай меня, сын мой… Не забывай и словес моих, не мои то словеса, а Божьи: я умру, а словеса сии не умрут… Я теперь иду на родину, и там, на краю гроба, став ногою у самой могилы своей, крикну к словенскому роду: «От четырех ветров прииди, о душе словенеск, и вдуни на мертвыя сия, и да оживут!..»

Много лет прошло со времени встречи Палия с старым энтузиастом Крижаничем. Сам Палий стал уже ветхим, хотя бодрым стариком. И Крижанич, и Дорошенко, и Самойлович отошли в вечность. Мазепа вынул гетманскую булаву из-за пазухи и царствует над Украиною в качестве холопа царей московских…

А Палий все засевает «руину» новою человеческою пшеницею… О! Как мощно взошла новая великая нива украинская! Какой налила богатый, ядреный колос яровая пшеница Заднепровья!

Бывшая «руина» опять превратилась в страну, текущую молоком и медом… Ожила заднепровская казаччина… Сухие кости ожили, и стал собор мног зело…

Как оживали эти сухие кости, как скреплялись жилами, покрывались плотью и кожею, об этом, благосклонный читатель, зри почтенных историков: Соловьева, Костомарова, Антоновича, Кулиша, а в особенности Костомарова, который уже заготовил и полотно, и краски, и кисти для создания великой картины «руины» и ее воскресения… Я же, благосклонный читатель, поведу тебя туда, куда не смеет проникнуть историк, и покажу то, чего историк показать не может.