– Здорово, Двоекуров!

– Буди здрав, царь-осударь, на многие лета! – дребезжит разбитый старческий голос.

– Что скажешь?

– Сижком кланяюсь твоему царскому величеству.

– Спасибо, дедушка… Чем – ты сказал?

– Сижком, царь-осударь… Сига пымал тебе во здравие…

Но вдруг лодка, стоявшая у берега, поплыла сама собой: ее что-то тянуло в глубь реки. Старик, всплеснув руками, отчаянно заметался.

– Ох, Владычица Троеручица! Ох, ушел, разбойник! Ой, батюшка!

И старик бросился в воду, стараясь догнать лодку… Лодка удалялась все дальше и дальше. Старик отчаянно бился в воде, поспешая за лодкой: седая голова несколько раз окуналась в воду и снова показывалась на поверхности. Момент был решительный, старик тонул.

– Он тонет! – крикнул царь и бросился к воде, Меншиков за ним.

– Государь! Что ты делаешь? Караул!

В этот момент, откуда ни возьмись, ялик с двумя матросами, которые, взмахнув веслами, разом очутились около утопающего старика. Один из них, схватив показавшиеся на поверхности реки седые волосы, приподнял утопающего, не давая ему снова окунуться в реку. Другой греб к берегу. Старик, немного опомнившись, горестно застонал:

– Ох, Владычица! Ох, Троеручица! Сиг ушел… Сиг ушел с лодкой…

Старика вытащили на берег, но он опять лез в воду, повторяя:

– Сиг ушел… лодку увел… Ох, батюшки!

Царь, сообразив, в чем дело, приказал одному матросу поберечь старика, а другому велел догонять рыбацкую лодку, уплывшую по воле сига-разбойника… Старик продолжал метаться и стонать жалобно.

Но лодку скоро привели, и разбойника-сига вытащили из воды. Это был действительно разбойник-сиг необыкновенной величины: будучи привязан за жабры к лодке, он силою своею увлек ее в глубь реки и чуть не утопил несчастного старика, как бы в отмщенье за то, что тот поймал его в свои сети и привел к царю, кланяясь своей добычей.

Петр был рад, что все кончилось благополучно, и любовался великаном-сигом, которого с трудом удерживали два матроса. Спасенный от смерти старик, любуясь на великана-царя и почти столько же на великана-сига, плакал радостными старческими мелкими слезами, поминутно крестясь и шамкая беззубым ртом.

– Спасибо, спасибо, дедушка! – благодарил царь. – Вот так рыба-богатырь! Да он больше моего Павлуши…

Павлуша Ягужинский обижается этим сравнением:

– Нет, государь, я больше…

– Ну-ну, добро… Ай да богатырь! Да это что твой шведский корвет, что мы с тобой, дедушка, взяли…

– Точно-точно, царь-осударь.

– Да как ты его осилил, старик?

– Оманом-оманом, царь-осударь, осилил подлеца… Сколько сетей у меня порвал, и-и!..

– Ну, знатную викторию одержал ты над шведом-сигом, старик. Похваляю.

Старик, радостно осклабляясь, качал головой и разводил руками.

– А еще хотел у меня купить ево, голубчика… Нет, думаю, повезу царю-батюшке…

– Кто хотел купить? – спросил царь.

– Он, шведин, осударь…

– Какой шведин? Что ты говоришь? – встрепенулся царь.

– Шведин, царь-осударь… Он, значит бы, с кораблем пришел, а кораб-от у Котлина-острова оставил… Чухонцы ево ко мне на тоню лодкой привезли… Чухна и говорит: «Продай ему рыбу-то, а не продашь, он даром возьмет…» А он, шведин, и говорит: «Я-де, чу, не московская собака, чтоб чужое даром брать…» Так меня это, осударь-батюшка, словно рогатиной под сердце ударило… Я и говорю: «Русские-де, – говорю, – православные люди, а не собаки, и сига-де вам моего не видать…» Так только смеются…

– Где ж ты их видал? – тревожно спрашивал царь.