Проходя дальше по коридору, я все явственнее ощущал аромат эвкалипта и тяжелый, нездоровый запах сырости: этот странный густой дух, который я не встречал ни в одном другом доме, вызвал у меня возбуждение, смешанное с брезгливостью. Я дал себе слово не приближаться к кровати Сусаны. В гостиной я заметил открытый графин с вином, а когда подошел к двери, ведущей на террасу, услышал голос:

— Входи быстрее, пока мама не пришла!

Из кастрюли на плите валил пар, и бледные лучи солнца, проникавшие в окна, тускло, словно сквозь стенки аквариума, освещали придвинутую к стене кровать с железной спинкой и ночной столик с радиоприемником — большой редкостью по тем временам. В противоположном углу террасы стоял раскладной стол, два стула и белое кресло-качалка; на одном из стульев лежала прислоненная к спинке подушка с неоконченным кружевом.

К моему удивлению, больная сидела на краю кровати, подбоченясь, босая, нога на ногу, да к тому же в сорочке, задранной до колен; в волосах виднелась искусственная маргаритка, а плечи закрывала пелерина. В ее фигуре чувствовалась некоторая напряженность, глаза смотрели дерзко и вызывающе, словно изучая мою реакцию. Я не знал, что обезоруживающая небрежность этой замысловатой позы стала итогом многочасовых раздумий перед зеркалом: она решила, что на моем рисунке ей надлежит выглядеть именно так, и теперь от нее исходило такое возбуждение, она излучала такое отчаянное желание нравиться, а уголки ее бледных сухих губ и тонкие крылья носа трепетали так взволнованно и жадно, что она показалась мне самой прекрасной девушкой на свете. Черные волосы обрамляли высокий чистый лоб, покрытый капельками пота, на щеках алели пятна румянца — как выяснилось, она специально щипала их, готовясь к моему приходу. У нее был четко очерченный рот, чуть припухшая, вздернутая к носу верхняя губа казалась тяжелее и крупнее нижней, что придавало лицу немного детское, капризное и в то же время недоброе выражение. Я не заметил ни синевы под глазами, ни худых щек, ни впалой груди, ни какой-то особенной бледности, ни хриплого напряженного дыхания, ни судорожно приоткрытого рта — словом, она совершенно не походила на скорбную туберкулезницу, созданную моим воображением, которая, едва подышав одним со мной воздухом, могла поразить меня болезненным жаром и смертоносным дыханием. На кровати лежали портреты, вырезанные из газет и журналов, ножницы, флакон одеколона, колода карт и черный плюшевый кот с зелеными стеклянными глазами, на чью голову девочка опиралась одной рукой.

— Я тебя знаю, — сказала она. — Тебя зовут Даниэль.

— Правильно.

— Ты тот самый мальчик, который обнаружил утечку газа на площади Ровира.

— На самом деле ее обнаружил капитан Блай.

— А живешь ты на улице Сардинии.

— Да.

— И у тебя нет отца, — добавила она тихо. — Ведь так?

Ее голос звучал тягуче и хрипловато — по-видимому, к голосовым связкам прилипала мокрота, — и я подумал, что у нее, должно быть, высокая температура; в болезненном голосе угадывался жар.

— Так у тебя и вправду нет отца? — повторила она.

— Не знаю.

— Как это ты не знаешь, есть у тебя отец или нет? Ну ты даешь! Ты что, дурачок?

Я заметил, что у нее ухоженные ногти, покрытые вишневым лаком.

— Он не вернулся с войны, — ответил я. — Но мы не знаем, жив он или его убили, никто этого не знает. Может, живет где-то, но у него отшибло память, то есть я хочу сказать, его контузило, и он не помнит про нас и вообще ничего не помнит, вот и не может вернуться… Поэтому я не могу сказать, что у меня нет отца.