Машины приезжали и уезжали. Возвращались усталые, добровольцы-поисковики шли в импровизированную столовую, где жадно пили ледяную воду, потом впивались зубами в сочные апельсиновые дольки. Фельдшеры машин «скорой помощи» обрабатывали их царапины и растянутые связки. Большинство людей, физически изнуренных ходьбой эмоционально уставших от поисков, которые окончились горьким разочарованием, опускались в шезлонги.

Завтра все это пройдет. Добровольцы из поисково-спасательной группы вернутся к обычной жизни, к повседневным делам и заботам. К семьям, туристским группам, пожарным депо.

А Кимберли? Вернется ли она в академию? Стрелять по мишени из дробовика и внушать себе, что становится от этого неуязвимее? Или разыгрывать спектакли в Хоганз-Элли, уклоняться от желатиновых шариков с краской и тягаться в сообразительности с дорогостоящими актерами? Она может пройти последние испытания, стать настоящим агентом и потом всю жизнь уверять себя, что служба захватывает ее с головой. Почему бы и нет? У отца это получалось.

Кимберли хотелось положить голову на окаймляющий автостоянку тротуар. Хотелось сливаться с бетоном, пока мир не перестанет существовать. Хотелось вернуться в ту пору, когда не знала так много о насильственной смерти, о том, что могут сделать с человеческим телом десятки гремучих змей. На камнях Кимберли сказала Маку правду. Она устала.

Шесть лет бессонных, утомительных ночей. Ей хотелось закрыть глаза и больше никогда не открывать. Хотелось исчезнуть навсегда. Шаги приблизились. Между нею и фарами санитарной машины упала тень. Кимберли подняла взгляд и увидела отца в безупречно сшитом костюме по заполненной автостянке. Худощавое лицо его застыло. Темные глаза были непроницаемы. Он стремительно подходил к ней, суровый, опасный человек, явившийся получить свое.

— У меня все хорошо, — начала Кимберли.

— Замолчи, — грубо отрезал Куинси и схватил дочь за плечи. Потом поднял ее с тротуара и обнял. Обвил руками дрожащую дочь, прижался щекой к ее волосам. — Господи, я так беспокоился о тебе! Когда Мак позвонил… Кимберли, ты убиваешь меня.

И тут она снова расплакалась.

— Мы не добились успеха. Я думала, что на сей раз непременно окажусь на высоте. Но мы не успели, и девушка мертва. О Господи, папа, почему я всегда опаздываю?

— Ш-ш…

Кимберли чуть отстранилась и взглянула в его суровое лицо. B ee детстве он почти всегда был холоден и держался на расстоянии. Она уважала его, восхищалась им. Отчаянно жаждала его похвал. Но отец оставался недосягаемым, недоступным, вечно спешил на помощь другим семьям и редко бывал со своей. Теперь для Кимберли стало неимоверно важно, чтобы он понял.

— Если бы только я могла быстрее двигаться! Я ни разу не бывала в горах. Ведь я росла неподалеку отсюда и ничего не знала о лесе! Папа, я постоянно спотыкалась и падала, потом угодила в крапиву, и Господи, почему я не могла двигаться быстрее?

— Знаю, дочка. Знаю.

Куинси провел большим пальцем по ее щеке, утирая текущие слезы.

— Все-таки Мак прав. Я хотела спасти Мэнди и маму, и так как не могла помочь им, искренне думала, что спасение этой девушки что-то изменит. Но они все равно мертвы, и она мертва, и Господи, какой во всем этом смысл?

— Кимберли, то, что произошло с твоей матерью и Мэнди, не твоя вина…

Она вырвалась из рук отца. Ее крики разносились по всей автостоянке, но Кимберли не сознавала этого:

— Не говори так! Ты вечно это твердишь! Конечно, это моя вина. Это я все рассказывала ему о своей семье.