— Чем? — спросил лингвист.

— Как думаете, Маккормак мог написать эти письма?

— Не знаю. Вам нужно дать мне что-то еще, написанное им. Почему он интересует вас?

— Вы не слышали?

— О чем? Я был в Вашингтоне, на конференции. Не успел еще прослушать автоответчик.

— Вчера был обнаружен труп, — сообщил Кэплан. — Юной девушки. Возле беговой дорожки морских пехотинцев. У нас есть основания полагать, что Маккормак причастен к этому убийству.

— В этом деле есть кое-что, напоминающее Экокиллера, — Добавила Рейни, не обращая внимания на мрачный взгляд Кэплана. — Особый агент Маккормак полагает, что это дело рук Экокиллера, взявшегося снова за свое в Виргинии. Особый агент Кэплан подозревает, что, может быть, Маккормак и есть убийца, обставивший преступление по образцу давнего дела.

— Труп был обнаружен здесь? В Квонтико? Вчера? — изумился Эннунцио.

— Нужно время от времени выбираться из этого бомбоубежища, — напомнила ему Рейни.

— Это ужасно!

— Думаю, девушке тоже не понравилось.

— Нет, вы не поняли. — Эннунцио растерянно уставился в свои записи. — У меня была версия, я хотел изложить ее особому агенту Маккормаку. Маловероятно, однако…

— Какая? — решительно спросил Куинси. — Скажите нам

— Особый агент Маккормак упомянул о том, что стал получать телефонные звонки по поводу того дела. Он предполагал, что звонит кто-то близкий к убийце, родственник или жена. У меня появилась другая мысль. Поскольку те письма к редактору были очень краткими, а большинство убийц со временем становятся многословнее…

— О нет! — Куинси закрыл глаза, обдумывая эту мысль. — Если «несуб» чувствует вину, если дистанцируется от убийства…

— Я хотел, чтобы особый агент Маккормак либо попытался записать на пленку эти звонки, либо слово в слово записывал эти разговоры на бумаге, как только отключит телефон, — продолжил Эннунцио. — Тогда я мог бы сравнить язык звонившего с текстом писем. Видите ли, я не думаю, что с ним разговаривает какой-то родственник. Возможно… особому агенту Маккормаку звонит сам убийца.

Но никого этим не тронула. Люди смеялись. Пламя плескалось об ее тело. Обожгло ей пальцы и стало быстро подниматься к локтям. Потом вспыхнули волосы, языки пламени обжигали уши, опаляли глаза. Жар становился сильнее, проникала в рот, обжигал легкие. Глазные яблоки расплавились. Тина почувствовала, как они текут по лицу. Затем огонь проник в глазницы, жадно пожирая их, мозг закипел, и лицо отделилось от черепа…

Тина внезапно проснулась. Голова ее рывком поднялась с камня, и она сразу же осознала, что глаза совершенно заплыли а кожа словно в огне.

Комары по-прежнему облепляли ее голову. Желтые мухи тоже. Она стала слабо их бить. Они высосали ее кровь. Им нужно бы оставить ее и поискать более свежую добычу, а не изможденную девушку, умирающую от жажды. Насекомые, очевидно, такого желания не испытывали. Тину заливал пот, что, видимо, превращало ее в пищу богов для насекомых.

Жарко, до чего же жарко! Солнце уже находилось прямо над головой. Тина чувствовала, как оно обрушивается на нее сверху, жжет пораженную укусами кожу и запекшиеся губы. Горло распухло и пересохло. Кожа на руках и ногах стягивалась под свирепыми лучами. Тина походила на кусок мяса, слишком долго лежавший на солнце. Буквально провяленный.

Нужно двигаться. Нужно что-то делать.

Тина уже слышала в глубине сознания этот голос. Поначалу он давал ей надежду.