Кеша оделся. Джинсы, кроссовки, рубашка. Марина зашевелилась, перевернулась на спину.

– Мурзик, ты куда собрался, ми и илый?..

– Скоро вернусь.

– Ска а ажи куда, я ревную! В магазин? Принеси све е ежее молочко своей кис кис киске к завтраку. – Нет. Я к маме. Спи.

– А а а а... – Игривые нотки исчезли из ее сонного голоса. – Возьми цветы. Любые. Нам цветов с избытком надарили.

– Нет. Эти не возьму. Куплю цветы.

– Поезжай на такси, денег тоже надарили достаточно, чтобы ты смог себе позволить...

– Поеду на метро, – перебил Кеша.

– На метро долго... Я с тобою полностью согласна – экономить надо в мелочах, но...

– Я пошел. Я быстро.

– Погоди!.. Поцелуй меня... Или предложишь сначала зубы почистить?

– Не обижайся. Я быстро. Я должен съездить к маме сегодня.

– Понимаю. Хочешь, я с тобой? Я сейчас скоренько оденусь и...

– Нет, я один. Не сердись.

– Не сержусь. Иди сюда, ко мне, нагнись...

Поцеловались. Рутинно. Без страсти. Первый день медового месяца, а, пожалуй, уже безвкусный. Пусть и поцелуй «на бегу», но все же... Сумасшедший, головокружительный роман позади, впереди – «совместное ведение хозяйства». Много ли сказок придумано о супружеских буднях Ромео и Джульетт, Иванов царевичей и Василис Прекрасных, Валентинов и Валентин? Очень мало. По существу, лишь одна запоминающаяся. Сказка о «Синей Бороде».

Они, Марина и Кеша, познакомились около года назад. Случайно. На улице. Один раз встретились, другой и... и как то завязалось знакомство. Инициатива принадлежала ей, разумеется. Иннокентий – мужчина нестандартный. И внешне, и внутренне. Позже она говорила, что именно нестандартность и заинтриговала ее сначала, а потом в его нестандартность она и влюбилась. Надоели «жлобы» и «жеребцы». А Кеша ласковый, но строгий в то же время. Начитан, умен. Живет по собственным принципам. Пусть его называют «чудаком», кто бы чего понимал. Она специально ездила в центр, бродила в районе метро «Третьяковская» после той первой встречи, когда он любезно проводил ее до магазина «Мед». Объяснить толково, как пройти, не сумел, пришлось провожать. И пусть тогда, в первый раз, он за всю дорогу проронил всего то пару слов, но ей хватило, чтобы понять его неординарность.

Молчун молчуном, а спустя неполный месяц знакомства взял и сделал ей предложение.

Мама была против. Его мама. У нее не было родителей. Детдомовская девочка. Квартирка в Медведкове, работа костюмершей в театре – вот и все ее приданое. А у него – академическая дача, наследство отца, умершего в восемьдесят каком то году. Приватизированная жилплощадь фантастических размеров, в центре. И мама. Злая старушка домохозяйка. Привыкшая к мужниной академической зарплате и благам советского членкора, пожилая женщина люто ненавидела новейшую демократическую российскую действительность, а заодно и всех благополучных людей, кто улыбается, здороваясь, и снисходительно прячет глаза, когда вдова академика на чем свет стоит ругает новомодные реформы. Единственный, кого она боготворила, – сыночек Кешенька, поздний, болезненный, правильный ребенок. Окончил институт с отличием, работает переводчиком. Дни и ночи напролет корпит над словарем, переводит с немецкого техническую документацию на стиральные машины и холодильники да специальные научно технические книжки. Зарабатывает мало, экономит на всем, по кабакам не шляется, одет скромно, не в пример вульгарно выряженной девице Марине.

Мама Иннокентия умерла полгода назад. Погибла. Трагически. Пошла, как обычно, как ходила ежедневно по утрам на протяжении многих лет, в соседний гастроном за кефиром (не за «Даноном» каким нибудь, за родным советским кефиром), и ее сбила машина.