– Может, все-таки написать ей? – спросил я, продолжая думать о Тесл. – Предупредить, что мы едем.

– Пока сочиню письмо и оно дойдет, вы двое уже можете помереть от оспы. Нет, сэр. Ты и твоя сестра отправляетесь сегодня.

– Ясно, сэр, – ответил я.

– Еще несколько дней назад они были здоровы, – сказала Лула. Слова выходили с трудом, точно семечко из незрелого граната.

– Так уж оно устроено, – ответил дед. Теперь, сидя рядом с ним на облучке, я ощутил, как он вздрогнул. И это был единственный признак, что вся наша история его проняла. Для человека, который хоронил детей, читал над ними молитвы, убивал животных на пропитание, повидал смерть среди шайеннов, переболел оспой – смерть, надо думать, становится как-то ближе. В придачу история с бабушкой, которую убила корова. Как человек религиозный, он придерживался твердого мнения, что со всеми умершими свидится снова на небесах. И это успокаивало его и давало силы в любых обстоятельствах. Вот и мне он внушал такой же подход, чтобы не слишком умствовать – а то как бы размышления не привели меня к таким выводам, что вовсе мне не понравятся.

Пока мы двигались дальше, небо на северо-западе начало темнеть и воздух наполнился сладковато-грязным запахом мокрой псины. Когда мы добрались к реке Сабин, небо затянули грозные черные тучи, а не месте моста по обоим берегам торчали черные обугленные деревяшки. Река там была не особо широкой, но не мелкой, и перебраться без моста можно было разве что во время засухи.

Милях в пяти ниже был брод, только сейчас в нем не было нужды, ведь на месте моста у другого берега мы увидели паром. Широкий, способный вместить много лошадей и другого добра, а крупный мужчина без шляпы, такой же рыжий, как я, им управлял. Он дождался, пока повозка, запряжённая парой больших белых лошадей, съедет с парома, закрыл ворота и, потянув один из канатов, закрепленных на барабане, направил паром назад через реку.

Паром, судя по всему, соорудили недавно, и паромщику приходилось непросто. И то, как он управлялся, наталкивало на мысль, что это занятие ему в новинку. Мы дожидались, пока он переправится на нашу сторону, где мужик застопорил канат деревянным рычагом и бросил на берег сходни. В момент, когда паромщик ступил на твердую землю, можно было подумать, что вместо ног у него деревяшки, и мои подозрения только усилились. Дед отдал мне вожжи, слез с повозки и направился к нему. Я слышал их разговор.

– Что приключилось с мостом? – спросил дед.

– Сгорел, – ответил паромщик.

– Я это вижу. Когда?

– Да, пожалуй, с месяц.

– Как?

– От огня.

– Понятно, от огня, но как он загорелся?

– Про это мне неизвестно.

– Будет кто восстанавливать?

– Только не я, – сказал паромщик.

– Ясное дело. Сколько возьмешь?

– Две монеты.

Дед уставился на паромщика так, словно тот предлагал всадить кол ему в ухо.

– Две монеты? Это явно чересчур.

– Не, – сказал паромщик. – Навряд ли. Если чересчур, значит, я говорю нечестную цену, а я ни разу не соврал.

– Прямо грабеж какой-то, – сказал дед.

– Нет, сэр. Это – цена за переправу на моем отличном новом пароме, – сказал паромщик, почесав рыжую шевелюру. – Не хотите платить, в пяти милях отсюда есть брод, сможете перейти там. Только после придется с милю тащиться по бездорожью, пока не доберетесь до проселка, что ведет к городу.