– Я знал, что дела в любой момент могут принять непредсказуемый оборот. Повинуясь внезапному порыву, команчи могут совершить то, чего от них не ждешь. Пуститься за тобой в погоню, а потом предложить еду и накидку из буйволиной шкуры, хотя вряд ли они расстанутся с лошадью. Лошади для них вопрос жизни. Они отличные наездники.

Скажем, апачи больше ходят пешком. Для апача лошадь как инструмент. Они едут верхом, пока лошадь не устанет, а потом еще немного. Если лошадь падает, они разводят рядом костер и ждут, пока та подохнет, а потом ее съедают. Команчи не такие. Они говорят с лошадьми. На земле команч кривоногое убожество, но верхом он как продолжение лошади, настоящий кентавр.

Но я отвлекся от своего рассказа про Уинтона и его увечья. Тогда любовь и гнев взяли его в тиски, а я, хоть и раньше не слишком верил в любовь, с того дня постарался совсем о ней забыть, потому что любовь часто ведет в западню.

Мы продолжали погоню. Путь был нелегкий. По следам Уинтон определил, что мы их догоняем. Вероятно, команчи пришли к тому же выводу, и позаботились о том, чтобы нас задержать. Мы были от них так близко, что уже слышали вдалеке детский плач. Жалобный скулеж, если можно так описать, но, пока мы приближались, он все нарастал, пока не превратился в адский вой.

Здесь Коротыш прервал свой рассказ. Ночь сгустилась вокруг нас, обернув в плотный полог. Моя голова кружилась, и я затаил дыхание.

Коротыш выдохнул, точно в последний раз, и лицо его в отблесках костра немного смягчилось.

– Мы добрались до места, где дорогу перегородил густой кустарник. Кое-где на кустах торчали шипы. Здоровенные, как гвозди. В одном месте через кусты явно кто-то продирался. Потом мы увидели висящие на шипах клочья детского платьица, а подальше что-то блестящее на солнце, точно снег с прожилками глины. Только там были не снег и не глина. Они заострили ножом толстую ветку кустарника, и на этой ветке висела девочка. Они проткнули веткой живот, что и было причиной того ужасного воя. А потом, с помощью веревки, протащили ее на шипы, так что те глубоко впились в тело, и оставили бедную малышку, насаженную на ветке, так что она не могла освободиться. Да если и смогла бы, это было уже не важно. После такой раны ей было не выжить.

– Изверги, – сказал я.

– Они люди, – сказал Коротыш. – Так что ты подобрал верное слово.

– Люди? – воскликнул я. – Как может человек совершить такое?

– Я встречал людей, которые насиловали и убивали индейцев в полной уверенности, что те неполноценные создания. Не сомневаюсь, что и Юстас сможет рассказать тебе немало жестоких и правдивых историй о том, как обходятся с цветными белые люди. В общем, я не собираюсь оправдывать ни белых, ни индейцев, ни цветных в том, как они следуют природе. Я ненавижу их всех, включая и себя, одинаково. Нет смысла ожидать от людей большего, чем они заслуживают. Хотя, если ненавидеть всех, это как ненавидеть воду за то, что она мокрая, или пыль за то, что сухая. Но я продолжаю это делать и временами чувствую прилив гордости.

Коротыш ненадолго затих, а потом продолжил рассказ:

– Как и ожидалось, ребенок нас задержал. Мы стянули ее с ветки. Малышка уже не кричала, но все еще была жива. Сняв с лошади попону и набросив ее на кусты, мы устроили тень и положили туда ребенка. Мы делали все, что в наших силах, но что мы могли? К вечеру, так и не придя в себя, малышка истекла кровью и умерла, хотя мы пытались закупорить ей рану листьями и носовыми платками. Но с таким же успехом можно осушить Мексиканский залив кувшином ватных шариков. Голыми руками мы вырыли в тени яму и уложили в нее ребенка. Потом вернули попону на лошадь и пустились в погоню. Уже стемнело, и я попробовал было уговорить Уинтона подождать, но он был непреклонен. Ну а потом моя лошадь угодила в нору суслика, упала и сломала ногу, и пришлось, чтобы избежать лишнего шума, перерезать ей горло.