— Какие вопросы?

— О твоем отце.

— И что их интересует?

— Ты помнишь давние слухи?

— Ты шутишь.

Но он не шутил. Действительно, все складывалось. Первый скелет. Мне следовало догадаться самому.

Мы с сестрой родились в государстве, которое тогда называлось Советский Союз, в эпоху «холодной войны». Моего отца, дипломированного врача, отстранили от работы по надуманному обвинению в некомпетентности, а на деле — потому что он был евреем. Такие там тогда царили порядки.

И в те же годы одна из американских реформистских синагог (если конкретно, в городе Скоки, штат Иллинойс) развернула кампанию по оказанию помощи советским евреям, всячески способствуя их выезду из Советского Союза.

Нам повезло. Мы оттуда уехали.

И надолго стали героями на нашей новой родине. Купались в лучах славы. Мой отец выступал на вечерних пятничных службах, произносил пламенные речи о тяжелой судьбе советского еврея. Дети носили значки-пуговицы со слоганами в поддержку советских евреев. Под это дело синагоге жертвовались большие деньги. Но примерно через год мой отец поссорился с главным раввином синагоги, и пошли слухи о том, что нам удалось выбраться из Советского Союза по одной лишь причине: мой отец — агент КГБ, а вовсе не гонимый еврей, это прикрытие. Обвинения жалкие, противоречивые, лживые, да и минуло с тех пор двадцать пять лет.

Я покачал головой:

— То есть кто-то пытается доказать, что мой отец работал на КГБ?

— Да.

Чертов Дженретт! Но наверное, по-другому и быть не могло. Я стал публичной фигурой. Обвинения, какими бы абсурдными они ни были, могли нанести урон моей репутации. И мне следовало об этом помнить. Двадцатью пятью годами раньше из-за этих обвинений моя семья потеряла практически все. Мы уехали из Скоки, перебрались на восток, в Ньюарк. И семья уже никогда не стала прежней.

Я посмотрел на Соша:

— По телефону ты сказал, что ожидал моего звонка.

— Если бы ты не позвонил, я бы сам сегодня связался с тобой.

— Чтобы предупредить меня?

— Да.

— Значит, они что-то нарыли.

Здоровяк не ответил. Я всматривался в его лицо. И все, во что я привык верить, весь мой мир начал медленно изменять очертания.

— Он был связан с КГБ, Сош?

— Прошло столько времени…

— То есть ответ — да?

Сош сухо улыбнулся:

— Ты не понимаешь, как все тогда было.

— И вновь я спрашиваю: «Твой ответ — да?»

— Нет, Павел. Но твой отец… возможно, предполагалось, что он с ними связан.

— Как это понимать — «возможно»?

— Ты знаешь, как я приехал в эту страну?

— Ты работал в туристической компании.

— В Советском Союзе, Павел, никаких компаний не было. «Интурист» управлялся государством. Все управлялось государством. Ты понимаешь?

— Наверное.

— И когда Советское государство получало шанс послать кого-то на работу в Нью-Йорк, ты думаешь, оно подбирало наиболее компетентного специалиста? Или ты считаешь, что посылали человека, который мог помочь стране, не только выполняя порученную ему работу?

Я подумал о его громадных руках. О его немереной силе.

— Ты служил в КГБ?

— Я был военным, полковником. Служил в армии. Мы не считали армию КГБ. Но да, наверное, ты мог бы назвать меня… — он чуть согнул по два пальца на обеих руках, словно изображая кавычки, — …шпионом. Я мог встречаться с американскими чиновниками. Мог пытаться подкупить их.