— А для тебя, иноземец, — сказал князь, — интереса нет меня чернить. Мало кто и поверит, подумают, что ты с нечистой силой связан и на князя воздействие делаешь. Сожгут в поле или кол осиновый в грудь вгонят. А жить будешь в секретной светелке в княжеском доме. Ответ только передо мной держать будешь. В твоих руках жизнь твоя. И в моих. Пока я жив, и ты жив будешь. А сейчас скажи слова страшной клятвы о сохранении княжеской тайны.

Сказал я слова клятвы. Тут же два дюжих рынды схватили меня за руки и уволокли из залы. Поместили меня в маленькой комнатке, без окон, типа камеры. Освещалась она восковыми свечами, как и в княжеских покоях. Стол, лавка, бумага, свинцовое стило. Воздух в камере был свежий, и пламя свечи колебалось. Слава Богу, не задохнусь.

На столе лежало злополучное зеркало и поблескивало в свете пламени. Вечеряло. Мне принесли ужин от княжеского стола: кусок холодной вареной курицы, хлеб, лук, квас с хреном и моченую бруснику. Вкус и запах просто манил к столу. От пережитого я был очень голоден и начал с курицы.

Пережевывая мясо, мне вдруг показалось, что это я поймал бедную курицу, которая спокойно паслась на дворе, поклевывая разбросанные зернышки, взял ее в руки и понес к деревянной колоде, где отрубил ей голову, а потом начал ощипывать, разбрасывая красивые перья.

Потом я же опалил на огне места, откуда росли перья, очистил обугленные места ножом, разделал курицу и положил в чугунок с водой. Вода булькала в котелке, а я размышлял о том, что курица живое существо, и как тварь Божия создана, для того, чтобы жить и продолжать жизнь этого живого мира.

Кусок застрял у меня в горле. Посмотрел на зеркало, и мне стало совсем тошно, как убийце, совершившему неправое дело за полушку денег. Бросив курицу, я сидел за столом, подперев голову руками, мучимый раскаянием в содеянном, тупо уставившись в пламя свечи.

Взяв зеркало в руки и посмотрев в него, я понял, что я величайший в мире преступник и не имею права находиться среди людей. Я чувствовал, что схожу с ума. Раскаяние, чувство огромной вины заполняло мою душу.

Закусив зубами кулак, чтобы не закричать, я остервенело бил зеркалом по столу, разбрасывая на пол пищу. В конце концов, я бросил зеркало под лавку. Затем я внимательно огляделся по сторонам. Неужели это я разбросал по полу принесенную мне еду? Ведь она же от княжеского стола. Если кто это увидит, то сразу же донесет, что я брезгую есть из княжеских рук, когда другие готовы вылизывать все, что можно вылизать, чтобы доказать свою преданность и готовность услужить.

Собрав все с пола, я снова принялся за еду, вспоминая то, что со мной произошло. Багровый след зубов на моей левой руке явственно свидетельствовал о крайнем волнении, произошедшем со мной. С аппетитом, достойным голландского Гаргантюа, я доел курицу с овощами и запил все ароматным и острым квасом. Улегшись на мягкую подстилку лавки, я начал более спокойно размышлять о произошедшем.

Зеркало имеет какое-то волшебное, а может быть и не волшебное, но свойство. Глядящийся в него или находящийся рядом с ним человек начинает оценивать все свои действия с позиции нанесения вреда всему живому.

В рассказах Афанасия Никитина встречались упоминания о том, что в Индии существуют священные животные, которых под страхом смерти запрещается убивать, даже если они приносят смертельную опасность человеку, а людям, исповедующим эту религию, запрещается есть пищу, приготовленную из живых существ.

Если исходить из такой посылки, то человек самое кровожадное существо на земле. Он выращивает животных, чтобы употреблять их в пищу, несмотря на то, что животные привыкают к человеку и становятся ручными, поджидая человека и прося от него что-нибудь лакомое.

Охотники охотятся в лесу на диких зверей, которые есть существа Божие.

Рыбаки ловят рыбу, чтобы накормить других людей и получить за это деньги, которые они пускают на покупку тех же продуктов, приготовленных из живых существ.